— Юнг придумал свой путь к восхождению к Высшему «Я», тому, что на протяжении веков называлось многими вещами — «Эон1», «все едино», «самообожествление», «Разум Бога» — как «Индивидуация2», — я указываю на верхний уровень диаграммы на экране. — У каждого великого мыслителя есть своя терминология, которая выделяется, — продолжаю я, — но цель остается той же: путь к интеллектуальному просветленному существованию, желанному философскому камню, где наш базовый мыслительный процесс преобразуется в творческую гениальность, — опираюсь локтем на кафедру. — По сути, тогда мы и получаем ответ на наш вопрос; мы и есть бог, просветленное сознание, которое обладает космическим пониманием всех вещей, чтобы творить свою волю во вселенной.

Я делаю паузу, чтобы моя речь дошла до людей, у которых голова забита вчерашними вечеринками, одноразовыми связями и похмельем.

— Психологический процесс Юнга по разделению личности на сознательную и бессознательную часть, как и любая другая подобная теория, остается под вопросом, его метод неполный и недоказанный, — я приподнимаю бровь. — Его процесс, — повторяю я с ударением. — Или можно сказать «странный, абстрактный метод системы верований и духовной алхимии», никто, черт побери, не понимает.

Еще одна волна смеха.

Я опускаю взгляд на руку, на новые символы на коже, чувствуя, как ноша моего недавнего творческого отпуска ложится тяжестью на мою совесть. Прячу руку в карман, провожу языком по зубам, затем поворачиваюсь к аудитории.

— У человека есть время, чтобы сформулировать и подвергнуть цензуре свои мысли, а только потом записать. Или человек может сказать что-то, и его слова унесет внезапным порывом ветра и будет подвергнуто сомнению, — я иду через переднюю часть зала. — Поэтому Юнг поставил вопрос: кто осознал, что история содержится не в толстых книгах, а живет в нашей крови?

Смех и болтовня стихают, тишина растягивается как прелюдия к более глубокому завершению.

Я провел большую часть своей жизни в таких классах, преподавая ту же философию, которая изучалась веками, веря, что открываю для себя глубокую мудрость. Дерзкий, непокорный, плохой парень в академических кругах. Моя диссертация по разрешению философских споров получила признание, мое имя было известно еще до того, как я начал работать в университете.

Затем одна поездка в Каир для исследования происхождения египетского шаманизма, связанного с самыми ранними известными текстами Герметики, изменила мой курс.

Как искатели знаний, мы просим вселенную раскрыться.

Но однажды увидев ее откровение, уже невозможно забыть.

— Что это значит? — обращаюсь я к классу.

На этот раз никто не поднимает рук. Я блуждаю взглядом по студентам в поисках кого-нибудь достойного. Девушка с милыми надутыми губками соблазнительно накручивает прядь своих темных волос на палец, глазами умоляя выбрать ее.

Она не первая, кто пытается привлечь мое внимание.

Все из-за глаз. Им нравится неповторимый сине-зеленый цвет моих разных глаз, и они ошибочно принимают мою страсть за похоть. Но я никогда не охочусь за добычей в учебных кабинетах.

Когда я голоден, я пожираю. Эта девушка убежала бы в ужасе, если бы я показал ей, что мне нужно, чтобы испытать оргазм. Мои вкусы всегда были особенными. Но это как с любым наркотиком, чем больше употребляешь, тем труднее достичь того же кайфа.

Двигаясь дальше, я указываю на парня двадцати с чем-то лет в дорогом, стильном костюме в первом ряду.

— Что это значит для тебя?

Его улыбка дерзкая. Он напоминает меня десять лет назад, и я не сомневаюсь, что он скажет что-нибудь остроумное, чтобы вызвать реакцию других студентов.

— Что я потратил кучу бабла на учебники для этого курса? — спрашивает он.

Как по команде, по залу прокатывается смех, и я с кривой улыбкой хвалю его сообразительность.

— Судя по одежде, твои родители могут себе это позволить.

Его высокомерная улыбка исчезает, а сверстники продолжают смеяться. На этот раз над ним. Какой-нибудь психолог сказал бы, что так я набрасываюсь на то, что ненавижу в самом себе. Богатая, хладнокровная семья. Но у меня не было никаких привилегий, когда я поднимался по карьерной лестнице.

И вот почему я презираю психологию.

Мы не выбираем, где и у кого родиться; но все, что происходит после, — это наш выбор.

Было время, когда я смотрел в зеркало и видел глаза своего отца, но я нашел способ никогда больше этого не замечать.

Я поворачиваюсь и смотрю на Райдера, давая ему знак сменить слайд.

— На этих выходных ваше задание — поразмыслить над юнговским…

— Мне любопытно, что это значит для вас, профессор Локк.

Вопрос доносится из глубины лекционного зала, этот отчетливый голос точно не принадлежит студенту. Я поворачиваюсь и осматриваю ряды, видя, что человек стоит.

— Профессор Веллингтон, — говорю я, скрещивая руки. — Не знал, что вы присутствуете на моей лекции.

Перси новичок в университете. Мы еще официально не представлялись, но до меня доходили скандальные слухи о том, почему ему пришлось сменить учебное заведение. Превышение полномочий. Бесчисленные пропуски. Проблемы с алкоголем и в браке. Ничего серьезного, чтобы потерять должность, но тогда его бы здесь не было.