— Ах, профессор, это моя специализация, — я подхожу ближе к тому месту, где он стоит на ступеньке. — Позвольте проясню. Юнг использовал алхимические труды и символику для продвижения своих необоснованных исследований в области психологии. Что чрезвычайно оскорбительно для тех самых западных эзотерических сект, на которых он основал свои теории. Алхимия — это не средство достижения научного величия. Герметизм — это не духовный или философский путь к психологическому золоту3. Хотя стремление к тому и другому раскрывает жадную натуру отчаявшихся людей. — Я, в отличие от Юнга, архаичную веру не беру во внимание, — продолжаю я. — Мои поиски музы — это личная практика. После тысячелетних размышлений мы не далеко ушли от предков-язычников, танцующих вокруг костров. Но они положили начало этой тенденции. Они — учителя, на которых нам все еще следует полагаться.

Веллингтон ничего не говорит, но я даю ему долгую паузу для опровержения.

— Кроме того, — говорю я, облокачиваясь на трибуну для выступлений и шевелю татуированными пальцами, — женщинам нравятся татуировки, — я самодовольно улыбаюсь, заслужив несколько одобрительных возгласов со стороны аудитории.

Даже самовлюбленный человек знает, когда признать поражение. А Веллингтон — это нечто иное. Нечто гораздо худшее. Я вижу в его взгляде садистский голод. Несмотря на его стремление к миру, в нем таится злобная потребность, которая жаждет разрушения.

Эта примитивная сила живет в каждом из нас, является частью каждого нашего атома, но именно лицемерие делает эту силу опасной.

— Я не сомневаюсь, что ваша репутация принесла вам много хорошего, профессор Локк, — его улыбка граничит с насмешкой. — Но как вы можете предполагать, что идеализм первобытного человека по отношению к человечеству сам по себе не является редким сокровищем? В конце концов, философия учит нас, что именно наши идеалы создают наш мир. Мы — творцы.

Я делаю несколько шагов, серьезно обдумывая вопрос.

— Потому что история доказала, что большинство сокровищ находят в темноте и с применением насилия, — говорю я, обращаясь к студентам. — Жадный монстр в конечном счете побеждает, превращая людей в уродливых, эгоистичных и прожорливых зверей. Мы поднимаемся к высшей, богоподобной силе… Мы должны судить, что правильно, а что нет? Добро и зло? — я сардонически усмехаюсь. — Это и есть гибель. Общество рухнет.

Делаю небольшую паузу, а затем говорю:

— Подумайте обо всем, что мы создаем. Оглядите эту комнату. Эту трибуну, — я касаюсь деревянной подставки, — Сначала дерево нужно было срубить, затем искромсать, по сути, уничтожить, чтобы создать вот это. Да, мы творцы, но наши творения могут родиться только в результате актов насилия, — я поворачиваюсь и обращаюсь уже к Веллингтону. — За прошедшие годы у власти стояло много эгоистов, и они доказали, что идеализм не принесет нам мир.

Приподняв брови, он говорит:

— Признаюсь, я впечатлен. Вы привели убедительный аргумент, — но он не готов уступить. — Еще один вопрос, профессор Локк, если не возражаете. Мне интересно, если нет надежды на мирное и гармоничное будущее, и только разрушая, мы обретаем способность созидать, как мы тогда оправдаем наше дальнейшее существование на этой планете? Если саморазрушение — единственное средство защиты, то это бескорыстно или эгоистично?

— Боюсь, это уже вопрос морали, профессор, — взглянув на часы, я придумываю ответ, исходя из того, что до конца лекции осталось две минуты. — Мы — часть мира, который был зачат в лоне насилия. Вполне логично, что когда внутри нас что-то уничтожает, мы прибегаем к любым средствам, ищем козла отпущения, чтобы восстановить равновесие. Мы не просто оправдываем свои действия; это способ выживания и сохранения разума. О, прошу прощения, сохранение адекватного разума. Хотя, думаю, что для большинства из нас это слишком сложно.

— Я думаю, вы выиграли спор, профессор Локк, — говорит Веллингтон, хотя его высокомерная улыбка противоречит его словам.

— Естественно, — обвожу взглядом кабинет, обращаясь к студентам. — Если вы готовы уничтожить себя в результате акта насилия, тогда и только тогда можете называть себя богом. В противном случае вы просто еще один убогий ученый с недоказанными теориями, который боготворит сумасшедшего, но у самого не хватает смелости, чтобы проверить его методы, — я смотрю на Веллингтона. — По-моему, в наших учебниках истории таких называли трусами.

На его суровом лице безошибочно читается презрение. Кивая, он поправляет галстук и спешит к двери. Но потом он оборачивается, чтобы обратиться ко мне в последний раз.

— Хочу поделиться с вами одной мыслью, — говорит он. — Прибегая к насилию, якобы, чтобы защититься, это просто еще одно оправдание насилия, — на его лице появляется снисходительное выражение. — Если мы создатели, то, согласно этому замыслу, создаем свой собственный конец света. Вот такая вот головоломка.

Я подаю знак Райдеру закрыть слайды.

— Полагаю, в этом вы правы, профессор Веллингтон. Мы можем избежать катастрофы, только если будем видеть ее признаки, — рассеянно говорю я. — Но это так весело, черт возьми.

Когда класс отвечает коллективным смехом, в его глазах загорается мрачный огонек.