Но я не успеваю додумать эту мысль, как темная фигура резко разворачивается и ударяет меня прикладом пистолета в лицо. Из хорошего – я не надел очки, жалко, если бы они разбились, из плохого – чувствую, как струйка крови стекает по виску, вытираю ее рукавом гидрокостюма, не позволяя упасть, я не планировал оставлять здесь свою ДНК. Выбиваю пистолет, он, кувыркаясь в воздухе, летит на пол.

– Кто ты, блядь, такой? – кричит Бовард по-арабски. На самом деле я понятия не имею, что этот кусок дерьма говорит, предпочел бы слушать музыку вместо его болтовни, поэтому перевожу злобное рычание, как могу. – И какого хрена ты делаешь на моей лодке? – Это тоже не дословный перевод, но согласитесь, что логичный, при условии, что вы промышляете контрабандой и одной темной ночью обнаруживаете незнакомца на своей посудине.

Не утруждаю себя ответом, хоть и знаю, что он понимает английский. Лицо здоровяка оскаливается еще больше, и он замахивается, делая выпад вперед, я уклоняюсь, рукояткой топора разбивая потолочную лампу, свет гаснет.

– Свидетели нам ни к чему, правда? – Мой трюк дезориентирует его лишь на короткую минуту, за которую успеваю развернуться, Бовард поднимает пистолет, но я опережаю, выворачивая его запястье, ударяя мудака головой в переносицу. Теперь здесь точно останется кровь, но уже не моя. – Я позаимствовал это у тебя, надеюсь, ты не против, – замахиваюсь, вонзая лезвие топора ему в голень.

Пожарное орудие, должно быть, сотню лет провисело на судне, оно покрыто слоем ржавчины и затупилось настолько, чтобы боль была нестерпимой, о чем свидетельствует протяжный мужской вой. Бовард падает на одно колено, отползая в сторону, и ищет что-нибудь, чем можно обороняться.

– Кто тебя прислал? – спрашивает он с сильным акцентом. – Забери груз, но оставь лодку.

– Забавно, что ты думаешь, будто мне есть дело до твоего дерьма. – Смеюсь, расхаживая перед ним в темноте. Свирепые глаза бегают по мне, оценивая и рассчитывая, откуда ждать следующего удара, он боец, а значит, его промедление – лишь передышка, чтобы выиграть время. Когда темные радужки останавливаются на топоре и капающей с него крови, он на секунду сужает глаза, как банально.

– У меня нет денег, это первая вылазка за месяц. – Он все еще наивно считает, что я явился, чтобы обокрасть его.

– Ты так много работал, проделал огромный путь отсюда до Соединенных Штатов, выслуживался перед большими людьми, вытворяя разные вещи, чтобы в конечном итоге снова оказаться здесь. – Я озираюсь, широко расставив руки, насмехаясь над его скупыми владениями. – Обидно, не правда ли?

Рот Боварда приоткрывается, я вижу, как колесики вращаются в его голове, пытаясь связать мои слова с целью этого недружеского визита.

– Мне плевать, кто ты такой, я никому ничего не должен, – выплевывает он, думая, что его перегруппировка остается для меня незамеченной, несмотря на ранение, сукин сын готовится к выпаду.

– Знаешь, так бывает с отбросами, которые переходят грань, – продолжаю, игнорируя его слова. – Они оказываются на дне или еще глубже. – Смотрю на темную воду за бортом. Чертов засранец перепачкал весь деревянный пол своей кровью, придется задержаться и потопить яхту вместе с ним, а это значит, что я еще не скоро увижу Нао, и это злит меня так же сильно, как мерзкое осунувшееся лицо человека передо мной. – Ты должен еще как, Большой Бев.

Его лицо в бледно-голубом лунном сиянии становится вытянутым, а глаза широко открываются. Со своим внушительным списком наград он мог бы устроиться охранником в богатую семью и защищать невиновных, но выбрал стать прислужником такого же отродья, как он сам, какая бесполезная растрата боевого потенциала.

– Кто тебя прислал? – снова спрашивает он, поджимая пробитую ногу под себя, мои челюсти сжимаются.

– Одна маленькая девочка, которая лишилась детства из-за тебя и твоих кукловодов. – Ну, технически это не совсем правда, она бы прикончила меня до того, как я признался бы, куда пропал. Но я бы хотел, чтобы Бовард так думал: что Наоми цела и невредима, а еще у нее достаточно силы, чтобы выпотрошить его, пусть не своими руками. Теперь он жертва, а она – палач.

– Этого не может быть, – в панике бормочет он, качая обросшей головой. – Они все погибли. – Он смотрит на свои обгоревшие руки, покрытые уродливыми бугристыми шрамами. – Никто не выжил… – Его голос понижается до призрачного шепота, и ветер с моря уносит эту ложь, развеивая над водой.

Я молчу, мой взгляд говорит громче слов, тогда лицо бывшего наемника искажается от страданий и злобы. Он вскакивает на ноги не так быстро, как, вероятно, хотел, но силы в его теле достаточно, чтобы отбросить меня назад и прижать к пульту управления яхтой. Тишину нарушает звук наших столкнувшихся тел и приведенных в движение винтов.