— Тори? — знакомый голос заставил меня обратить внимание на человека, стоящего передо мной, и я моргнула, рассматривая Данте Оскура, его одежду, порванную и испачканную после битвы, хотя он казался невредимым, уже исцеленным от всех полученных ран. — Твои люди ждут твоих приказов, — сказал он мягко, но твердо, словно пытаясь напомнить мне о том, чего от меня ждут.

Мой взгляд переместился на гроб, где теперь лежал Хэмиш Грас вместе с Каталиной — человек, который с такой эффективностью и заботой руководил повстанцами, теперь навсегда остался за Завесой. Подняв взгляд от гроба, я заметила то, на что не обращала внимания или была слишком отвлечена своими мыслями, чтобы заметить.

Повстанцы растянулись в стороне от меня по склону горы, их глаза были устремлены на меня в тишине, пока они наблюдали за окончанием процессии и ждали, что я… что? Действительно ли им нужны были приказы? Или слова ободрения? Ждали ли они ответов или похвалы за хорошо проведенную, но проигранную битву? Должна ли я была сплотить их или утешить?

Правда заключалась в том, что я не знала, как все это сделать. Я была просто потерянной принцессой, которая выросла не в том месте и теперь стояла перед ними, потеряв почти все, что было мне дорого. Я была сломлена. Я чувствовала реальность этого в глубине трещин, пробившихся сквозь меня после всего, что было разрушено на поле боя. Но я все еще стояла здесь, перед ними.

Я вернула взгляд к Данте и кивнула, наблюдая, как он удаляется, и я осталась стоять перед своим народом одна, когда солнце начало садиться за гору у меня за спиной.

Тишина распространилась так густо, что воздух застоялся в легких, тысячи лиц смотрели на меня, некоторых я узнала, но многих не смогла узнать. Я не была уверена, что именно я должна им сказать, но я знала, что если я сейчас повернусь к ним спиной, то это сломает то немногое, за что они держались.

Поэтому я глубоко вздохнула и подняла подбородок, начиная говорить, а тишина позволила моим словам дойти до каждого фейри, кто хотел бы послушать.

— Слава — это похвала, которой жаждут многие, — сказала я, мой голос был грубым от долгого бездействия, но все равно сильным. — Это то, что многие из нас ожидали получить, когда мы наконец столкнулись с нашими врагами на поле боя, и все же это не то, что многие из вас считают, что нашли. В конце концов, какая слава может быть в поражении?

Молчание тянулось и тянулось, и я начала задаваться вопросом, о чем я вообще думала, пытаясь говорить с ними сейчас, без подготовки и не думая о том, к чему я веду. Но отступать было уже поздно, поэтому я просто продолжила, говоря от разбитого вдребезги сердца и надеясь, что это найдет отклик хотя бы у одного из фейри, слушающих с восторженным вниманием.

— Какую славу можно обрести, стоя плечом к плечу с мужчинами и женщинами, которых ты даже не знаешь, объединившись против угнетения и преследования? Какую славу можно обрести, когда твердо стоишь против прилива тирании, настолько всеобъемлющей, что чувствуешь себя песчинкой, пытающейся противостоять целому океану? Какая слава в том, чтобы видеть, как фейри, которых вы любите, рубят и убивают монстры, сотканные из теней, и существа, рожденные из тьмы? На какую славу вы можете претендовать, когда боретесь против поводка, который уже затянулся вокруг вашего горла? Когда законы пишутся против ваших прав, а лже-король надевает корону, и никому не удается сбросить ее с его чрезмерно раздутой головы?

Мое сердце колотилось в груди, пока я говорила, слова были излиянием каждой несправедливости, с которой я столкнулась вместе с сестрой с того момента, как мы ступили на землю Солярии.

— Какая слава в том, чтобы сражаться в проигранной битве? Стоять с клинком в руке и магией, яростно пылающей в тебе, против силы, намного превосходящей твою собственную, и при этом ни разу не вздрогнуть от страха? Когда даже звезды не помогают нам, а ночь становится темной от теней? Какая же слава тогда, спрашиваю я вас?

Широко раскрытые глаза смотрели на меня с такой потребностью в ответе, что это вызвало огонь ярости, пылающий в каждой фибре моего существа, и я схватилась за рукоять своего меча, повышая голос в ответ на свой собственный вопрос.

— Каждый из вас, стоящий передо мной, и каждый фейри, павший на том поле боя, сражаясь рядом с нами, знает ответ на этот вопрос. Потому что нам не нужна слава. Нам нужно только знать, что мы сражаемся за то, что правильно. Мы сражаемся за свободу от угнетения и конец тирана. Мы встаем и говорим «нет». Пусть Лайонел Акрукс и усадил свою чешуйчатую задницу на трон моего отца, но он всего лишь змея, сидящая на красивом сиденье. Я не склоняюсь ни перед ним, ни перед его фальшивой короной. А вы?

Оглушительный рев протеста ответил на мой вопрос, и жестокая улыбка искривила мои губы, когда я увидела, что в них снова поднимается потребность сражаться.