Марта – незаменимый личный помощник семьи, а еще она хорошо разбирается в прическах и макияже, поэтому часто помогает Рионе и Нессе готовиться к мероприятиям. Имоджен прихорашивается сама или ходит в салон.

– Пофиг, – говорю я.

Кэллам направляется вниз, чтобы найти Марту, а я начинаю ковылять обратно в ванную на высоченных шпильках.

Я не знаю, то ли дело в отсутствии нижнего белья, то ли в чем-то еще, но я чувствую неприятную влажность между ног. При каждом шаге, который я делаю в этом обтягивающем платье, мои половые губы трутся друг о друга. Я ощущаю тепло и пульсацию и не могу выбросить из головы возбуждение на лице Кэллама. То, каким суровым он был, когда приказывал мне надеть это платье.

Какого хрена со мной происходит?

Наверное, это все из-за того, что я не трахалась уже больше недели. Быть не может, чтобы меня заводили приказы Кэллама. Это бред. Я ненавижу, когда мной командуют.

– Аида? – слышу я позади себя.

Я вскрикиваю и оборачиваюсь.

Это всего лишь Марта со своей косметичкой. Ей около тридцати – большие карие глаза, темная челка и мягкий голос.

– Кэллам сказал, что тебе нужна небольшая помощь с подготовкой?

– Да. Верно, – неровным голосом говорю я.

– Присаживайся, – говорит она, придвигая стул к зеркалу. – Будешь готова в мгновение ока.

Двадцать минут спустя Аида спускается по ступенькам, осторожно держась за перила, и, надо признать, выглядит она восхитительно. Марта собрала ее волосы в ретро-прическу, которая идеально сочетается с ее образом секс-бомбы 60-х. Темная подводка подчеркивает ее необычные глаза, делая их почти такими же серебристыми, как платье.

Хорошо, что Аида едва может ходить на этих шпильках – от неустойчивости она хватается за мой локоть, и путь до машины мы проходим под руку.

Моя супруга что-то притихла. Возможно, злится, что я спрятал ее одежду, или волнуется насчет предстоящего вечера.

Впервые за много недель я чувствую себя таким спокойным и сконцентрированным. Как и предсказывал отец, теперь, когда мы с Аидой официально женаты, итальянцы оказывают мне полную поддержку на выборах. Ла-Спата в пролете, а мне удалось накопать отменную грязь на Келли Хопкинс со времен ее не самого чистоплотного студенчества, когда будущий кандидат продавала готовые дипломные работы богатым и ленивым студентам. Бедная маленькая бюджетница вынуждена была поступиться своими моральными принципами, чтобы закончить обучение.

Рано или поздно правда всегда вылезает наружу – какими бы чистенькими и невинными не притворялись люди, стоит надавить покрепче, и трещина обязательно найдется. Это уничтожит на корню все ее претензии на моральное превосходство и оставит место только для одного кандидата – меня.

До выборов осталась всего неделя. Сложно испортить что-то за такой срок.

Стоит лишь держать мою жену в узде.

Она сидит напротив меня в лимузине. Кажется, что она спокойно созерцает проплывающие мимо здания, но меня не проведешь. Я знаю, какая она строптивая. Возможно, сейчас мне и удалось ее приструнить, но Аида попытается вырваться при первой же возможности.

Главное – удержать ее в узде на этой вечеринке. После она может брыкаться сколько захочет. Сегодня будут присутствовать несколько итальянских бизнесменов, директоров крупных фирм, инвесторов и представителей профсоюзов. Им важно видеть, что моя жена поддерживает меня. Покорная. Солидарная.

Мы направляемся в район Фултон-Маркет, который раньше весь состоял из мясокомбинатов и складов, а теперь облагородился отелями, барами, ресторанами и офисами модных технокомпаний. Сбор средств проходит в пентхаусе Морганов на самом верхнем этаже здания на берегу реки Фултон.

Мы проходим к лифту через картинную галерею на первом этаже. С пола до потолка она увешана картинами самых разных стилей и разного уровня исполнения. Аида останавливается у одного особенно отвратительного произведения современного искусства в персиковых, темно-серых и коричневых тонах.

– Ой, смотри, – говорит она. – Теперь я знаю, что подарить твоей маме на Рождество.

– Думаю, тебе больше по душе эта, – отвечаю я, кивая в сторону темной и мрачной картины маслом, изображающей Кроноса, пожирающего своих детей.

– О, да, – Аида согласно кивает. – Семейный портрет. Вылитый papa, когда мы оставляем открытой дверцу шкафа или забываем выключить свет.

Я хмыкаю, и Аида смотрит на меня с удивлением, словно никогда раньше не видела меня смеющимся. Скорее всего, действительно не видела.

Когда мы, наконец, подходим к лифту, кто-то кричит: «Придержите дверь!»

Я выставляю руку, чтобы помешать лифту закрыться. И тут же жалею об этом, когда вижу, что внутрь протискивается Оливер Касл.

– О, – говорит он, заметив нас и высокомерно вскидывая голову. У Оливера густые длинноватые волосы, выгоревшие на солнце, загар и легкий ожог, словно он целый день провел на лодке. Когда он улыбается, то на фоне загорелого лица зубы кажутся еще белее.