Эли явно накурилась сильнее, чем я думала. Но, чтобы поддержать беседу, я спрашиваю:

– Какую фотку?

Она снова замолкает и быстро дышит. Затем отвечает:

– Ту, на которой ты ешь мороженое на пирсе.

Я каменею. У моего отца есть такое фото. Он сделал его, когда мне было четырнадцать.

– О чем ты? – спрашиваю я.

– Ага, – вздыхает девушка. – Она висела в гримерке на зеркале. Наверное, твоя мать прикрепила.

Теперь мое лицо пылает. Она говорит про «Экзотику». Должно быть, работала там танцовщицей или распорядительницей.

– А кто твоя мать? – спрашивает парень, развалившийся в кресле-груше.

– Шлюха, – фыркает другой чувак.

– Заткни пасть, – рявкаю я и пытаюсь вскочить с дивана, но Ливай опускает меня назад.

– Расслабься, – говорит он. – Польчик, не будь скотом. Мы зовем их эскортницами.

– Моя мать не была эскортницей, – гневно бросаю я. – Она просто работала танцовщицей.

– Стриптизершей, – смеется Пол. – Она научила тебя парочке движений? Тут наверху есть пилон. Почему бы тебе не показать нам, как отрывалась мамуля?

– Почему бы мне не оторвать тебе голову! – реву я, изо всех сил пытаясь подняться с заниженного дивана, обессилев от травки. Ливаю не составляет труда усадить меня обратно.

– Никому нет дела, чем занималась твоя мать, – говорит он. Парень кладет руку мне на плечо, и я не в восторге от этого. От его халата исходит сильный запах пота и травы. – Мои родаки – парочка гребаных яппи^[37], и это не менее унизительно. Но ты не можешь затевать драку. Будь хорошей девочкой. Выполняй свою работу. Подзаработай. Повеселись.

Его пальцы почти касаются моей правой груди. Ливай пользуется возможностью и кладет на нее всю ладонь. Нас разделяет лишь футболка, и я с трудом подавляю в себе желание отпрянуть.

Эли наблюдает за нами. Не ревниво, а словно ребенок, изучающий рыбок в аквариуме.

– Ага, как скажешь, – бормочу я. – Тогда мне нужно больше таблеток.

Ливай кивает полинезийцу. Спустя пять минут чувак возвращается с заклеенным сверху бумажным пакетом и вручает его мне.

– Где мне это продавать? – спрашиваю я Ливая.

– Где угодно. На вечеринках, на рейвах, в универе… ни в чем себя не ограничивай. Ты сама себе начальник. После меня, конечно, – ухмыляется он.

– Это ты их делаешь? – спрашиваю я. – Откуда мне знать, что товар хорош? Я не хочу, чтобы кому-то из моих друзей стало плохо.

С Ливая спадает напускное дружелюбие. Его воспаленные глаза слишком близко, они смотрят на меня в упор, а его рука крепче сжимает мое плечо.

– Ты знаешь это, потому что доверяешь мне, – шипит он.

Каргиллу лишь слегка за двадцать, но его зубы уже желтые, как у старика, а изо рта несет.

– Ясно, – говорю я. – Хорошо.

Наконец он меня отпускает. Я встаю с дивана, крепко сжимая бумажный пакет.

– Можешь продавать от пятнадцати до двадцати пяти долларов за штуку, – говорит Ливай. – С каждой ты должна мне десятку.

Я киваю.

– Через неделю принесешь деньги.

Снова киваю.

Полинезиец провожает меня до двери, хотя идти там всего десять футов^[38].

– Увидимся, – говорю я ему.

Он бросает на меня презрительный взгляд и закрывает дверь перед моим носом.

На улице стоит жара, но после духоты в доме Ливая воздух кажется свежим как никогда. Я не хочу туда возвращаться. Особенно через неделю.

И где, черт возьми, мне взять деньги за товар? Я же не собираюсь действительно толкать дурь.

Я проезжаю пару кварталов и паркуюсь, чтобы позвонить Шульцу.

– Здрасьте, – говорю я. – Я получила от Ливая еще одну партию таблеток. Что мне с ними делать?

– Вези ко мне, – отвечает он. – Встретимся в «Бордуолк-Бургерс».

Я издаю беззвучный стон. Сегодня что, бенефис людей, которых я меньше всего хочу видеть?

– Ладно, – отвечаю я. – Буду через пятнадцать минут.

Вернувшись домой, первым делом я начинаю искать инфу об этом копе.

Много времени это не занимает. Офицер Логан Шульц, выпускник академии 2011 года, первое время болтался в бюро патрулирования, а затем, два года назад, его перевели в отдел по борьбе с организованной преступностью.

Чего-то подобного я и ожидал. Этот отдел включает в себя отдел нравов, а также отделы по борьбе с наркотиками и бандитизмом. Все мои любимые преступления.

Но мне любопытно, что из себя представляет этот шут.

С кем я имею дело? С бойскаутом? Или типичным коррумпированным полицейским, который хочет в долю?

Вот с этим будет посложнее. За офицером Шульцем числится несколько поданных на него жалоб и два расследования о ненадлежащем поведении. Но, насколько я могу судить, попадался он только на грубом обращении с подозреваемыми, а не на взятках.