Она слабо, призрачно улыбается, и это могло бы меня успокоить, если бы её губы не были синими от холода. — Я знала… что ты меня найдёшь. — И её глаза снова закрываются.

— Вызови помощь, — командую я Брэндону, но, обернувшись, вижу, что он уже прижимает телефон к уху. Его лицо бледно в свете экрана.

— Кому? Охране кампуса? Или 911? Я не знаю…

— Кому угодно! Скорее!

Его лицо становится ещё мрачнее, когда на другом конце провода кто-то отвечает. Он делает паузу, затем говорит, и его голос звучит сдавленно, по-детски беспомощно:

— Привет, папа.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Дом ректора

На территории кампуса есть несколько типов жилья для преподавателей. Существуют довольно унылые, тесные квартиры с одной спальней, которые обычно занимают приглашённые лекторы или доценты, приехавшие из других штатов на год-два. Деканам и профессорам с особым статусом достаются куда более уютные, почти идиллические дома — старомодные особняки в георгианском стиле, утопающие в зелени. Отчасти это связано с необходимостью проводить здесь официальные приёмы. Я бывала на таких мероприятиях. Один — на церемонии вручения моей стипендии. Другой — на маленьком камерном концерте студента-скрипача в салоне у декана факультета искусств. Там были канапе, тонкие бокалы для шампанского и множество твидовых пиджаков и элегантных блейзеров на мужчинах и женщинах.

Судя по всему, профессор Стратфорд живёт в одном из таких домов.

Он несёт Дейзи на руках, и его лицо каменное, лишённое каких-либо эмоций.

— Может, нам лучше отвезти её в больницу? — осторожно предлагаю я, идя рядом.

В ответ я получаю лишь мрачный, предостерегающий взгляд. — Они позвонят её семье.

Я закусываю губу. Чёрт, чёрт, чёрт. Даже если бы её родные и так не давили на несть с требованием вернуться и выйти замуж, этот инцидент стал бы для них последним аргументом. Как она могла бы отстаивать свою независимость, лежа в больничной палате? Нам уже больше восемнадцати, но я прекрасно видела, что мир по-прежнему относится к нам как к неразумным детям. Ожидается, что наши родители будут нас поддерживать и финансово, и морально… а если они этого не делают? Что ж, тем хуже для нас.

Он проходит через просторную, скудно обставленную гостиную и выходит в коридор. В небольшой спальне стоит аккуратная кровать с белоснежными простынями и голыми, выкрашенными в нейтральный цвет стенами. Он укладывает её на матрас, а я тут же заворачиваю её в тяжёлое шерстяное одеалко, пытаясь согреть её ледяную, мурашками покрытую кожу.

Передняя часть его белой рубашки на пуговицах промокла от контакта с телом Дейзи. Мокрая ткань почти просвечивает, обнажая контуры тёмных татуировок на его груди. Я помню, как в отеле в полумраке разглядывала изящные, словно каллиграфия, линии, но тогда не смогла их прочесть. Даже сейчас, сквозь ткань, я не могу… Это жёсткое напоминание о том, что я на самом деле не знаю этого человека. Моего любовника. Моей тайны. Моего профессора.

— Постарайся, чтобы ей было комфортно, пока не придёт врач, — говорит он, его голос звучит глухо.

— Какой врач?

— Тот, кому я доверяю.

Ладно. Полагаю, на сегодня с меня хватит вопросов. Кроме одного… — Кто это сделал?

Выражение его лица становится ещё более мрачным и нечитаемым. — Разве ты не догадываешься?

— Я имею в виду Шекспировское общество. Но зачем им это?

Он тяжело вздыхает, и в этом звуке слышится усталость и раздражение. — Это своего рода посвящение. Испытание, которое нужно пройти, чтобы вступить. К таким вещам они и сводятся. Опасные или унизительные действия.

— Значит, они похитили её, рисковали её жизнью ради какой-то долбанной охоты за сокровищами?

Он даже не моргнул. — Да.

— Это самая отвратительная вещь, которую я когда-либо слышала.

— Я предупреждал тебя, Энн. Говорил держаться от них подальше.

— Я так и сделала! — отвечаю я, но тут же вспоминаю свой разговор с деканом Моррисом. Не то чтобы это принесло какой-то толк. Так они что, наказали меня за это? С другой стороны, посвящение — не совсем наказание. Это извращённая форма приветствия.

Мой голос звучит горько, когда я задаю последний вопрос. — Значит ли это, что теперь я в обществе?

Он не отвечает, потому что уже уходит в коридор, предположительно, чтобы встретить врача. Я берусь за дело: осторожно снимаю с Дейзи промокшую тонкую блузку и укутываю её плотнее в одеяло. Во время этого процесса она приходит в себя, её голубые глаза мутные, невидящие.

— Ты нашла меня? — её голос — хриплый шёпот.

Я смеюсь сквозь подступившие слёзы. — Да, милая. Нашла.

— О, хорошо.

И она снова проваливается в сон.