— Иногда я ничего не понимаю в этом месте — во всей этой гребаной школе, в этом высокомерии, как будто им всё может сойти с рук.

— А ты разве не из их числа?

— Разве нет? — возразил он.

— Я всего лишь стипендиат.

В его смехе была лишь капля горечи.

— Это то, что ты говоришь себе? Мне не хочется тебя расстраивать, но ты принадлежишь этому месту больше, чем кто-либо другой — что иногда бывает хорошо, а иногда не очень.

Он оставил меня в раздумьях над этим высказыванием — не использовала ли я свой финансовый статус, чтобы дистанцироваться от здешнего высокомерия, ведь претенциозность была неотъемлемой чертой элитарных университетей, ведь невозможно быть эксклюзивным, если принимаешь всех, а значит, Шекспировское общество на самом деле не являлось контркультурным — это было просто продолжение присущего университету элитизма, и я любила читать, любила учиться, любила размышлять, но не могла отрицать, что с тех пор, как поступила в Тэнглвуд, всё стало сложнее, потому что в своём отчаянном стремлении приобщиться к чему-то я стала частью машины, созданной для того, чтобы держать людей на расстоянии.

В университете был сайт для отправки работ, и его временные метки считались законом, когда дело касалось определения опоздания — эссе нужно было сдать в полночь, но я хотела отправить его сейчас, чтобы сосредоточиться на Дейзи, когда вернусь в общежитие.

Я нажала на заголовок «Расширенный сравнительный анализ литературы» — рядом с именем профессора Уильяма Стратфорда была небольшая круглая фотография, на которой он выглядел серьёзным, мой овцевод, не таким классически красивым, как Тайлер или даже Брэндон, черты его лица были грубее и резче, в этих маленьких тёмных глазах не было ни намёка на голубизну, и я могла представить, как он стоит на зелёных холмах, а вокруг него дует ветер, и он работает руками, а возможно, в конце дня пишет стихи на гэльском, но это была романтическая идея, глупая идея, и я больше не могла отрицать, что влюблялась в него, что я уже влюбилась.

Я нажала кнопку, чтобы загрузить своё эссе, и задержала дыхание, пока не увидела маленькую зелёную галочку — надеюсь, ему понравится моё сочинение — затем я встала и потянулась, слыша, как хрустят многочисленные суставы, а потом вернула большинство книг на полки и отправилась обратно в общежитие с сумкой через плечо.

Я зашла в кофейню, чтобы взять шоколадный круассан, любимый Дейзи, и, держа пакет в руках, вставила карточку-ключ и вошла в номер.

— Я пришла с подарками! Не говори, что ты не голодна, потому что для того, чтобы наслаждаться выпечкой, голод не обязателен.

Комната мне не отвечала — она была пуста — кровать Дейзи обычно была в беспорядке, но сейчас она была застелена идеально, края выглядели на удивление ровными, как будто это были хрустящие уголки из сложенной бумаги, и мне вдруг пришло в голову, что она, должно быть, научилась заправлять постель в своём доме, где жили фундаменталисты — между нашими кроватями стоял письменный стол с выдвижными ящиками по обе стороны, на моём столе обычно лежали стопки книг, а на её столе обычно лежали маленькие провода и безделушки, которые она использовала для создания схем, а книги лежали на полу, но сейчас на её столе было чисто, что резко контрастировало с беспорядком на моём, и её книги исчезли.

Моё сердце бешено колотилось.

Лорелея появилась в дверях, которые я не успела закрыть.

— Она ушла.

Я непонимающе моргнула.

— Переехала в другую комнату в общежитии?

Под густо подведёнными глазами светилось искреннее сочувствие.

— Вернулась домой.

— Нет, — прошептала я.

— Она оставила тебе это.

У меня в руке оказался сложенный листок бумаги из блокнота.

— Я бы с удовольствием поругала тебя за то, что я сейчас не твоя секретарша, но ты выглядишь так, будто кто-то пнул твоего щенка — сядь, пока не упала.

Она подождала, пока я с грохотом не плюхнусь на кровать, и только потом закрыла за собой дверь.

Я открыла блокнот.

«Не переживай за меня — серьёзно, не надо — я знаю, что ты всё ещё этим занимаешься, но я не могу остаться только ради тебя, мне нужно домой, там моё место. Прости».

Когда я закончила читать, у меня дрожали руки — дом, где отец заставит её выйти замуж за дядю? Дом, где ей придётся подчиняться и унижаться, чтобы выжить?

От слёз щипало глаза, но даже сейчас, дрожа от беспокойства за свою лучшую подругу, я не могла позволить себе плакать, потому что потеряла бы контроль, потеряла бы контроль над собой и уже никогда бы его не вернула.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Инструменты тьмы

Я уже собиралась постучать в дверь ректора, как вдруг услышала внутри мужские голоса — я спряталась в тени, наполовину скрывшись за кустами, и в этот момент дверь открылась, освещая дорожку жёлтым светом, а с этого места я не видела, кто там, а значит, надеялась, что и они меня не увидят.