— Были и драки, и падения с высоты во время каких-то их «перформансов», — продолжал он, и его голос стал ещё твёрже. — А один случай так и остался нераскрытым: студента нашли полумёртвым в главном фонтане во внутреннем дворе. Он пропал за неделю до этого. Те, кто мог что-то знать, отказались говорить. До сих пор.

Страх в моей груди начал кристаллизоваться, превращаясь в холодную, твёрдую решимость. Вечеринка в подполье сама по себе была рискованным мероприятием. Как он и сказал, всегда был шанс передозировки или несчастного случая. Но то, что он описывал, было другим уровнем. Оружие? Насилие? Похищения?

— Чем я могу помочь? — спросила я, стараясь сохранить хладнокровие. — Я же не состою в обществе. Меня просто пригласили на одну вечеринку.

— Тот факт, что тебя пригласили, — уже хороший знак. Это значит, что ты у них на радаре. Но они не принимают в свои ряды кого попало. Они не афишируют свои планы по вполне понятным причинам. Секретность — часть их мифа, их привлекательности. Нам нужно выяснить, кто именно возродил это общество сейчас, и каковы их истинные намерения.

Я нахмурилась, чувствуя, как свинцовая тяжесть опускается в живот. — Я хочу помочь. И я понимаю серьёзность ситуации. Но, как я уже сказала, я не очень хорошая лжец. Я умею хранить секреты — это побочный эффект моего... воспитания. Даже когда часть меня осуждала саму себя за «изнеженность» — так мама называла моё отвращение к плесени в душе или к тараканам на кухне — и даже когда часть меня считала, что заслуживаю оплеухи от отца, я понимала, что не могу никому об этом рассказать. То, что было нормой в моём доме, для внешнего мира было бы немыслимым ужасом. Поэтому я научилась держать язык за зубами. Это стало второй натурой. Но это не то же самое, что активно лгать, выдумывать истории. Я никогда не притворялась, что у меня было идиллическое детство.

— Мы думаем, что твоя искренность, твоё настоящее увлечение предметом, сделают тебя менее подозрительной для них. Ты не будешь выглядеть как шпион.

«Искренность» — это, наверное, вежливый способ сказать «неловкий, социально неловкий изгой». — Я не могу просто подойти и спросить: «Эй, кто здесь главный?». Я даже не уверена, что меня снова пригласят.

— Думаю, пригласят, — сказал декан уверенно. — Ты подаёшь большие надежды как умная, перспективная студентка, и особенно хорошо разбираешься в Шекспире. Им нравится думать о себе как о меритократическом обществе, почти как о подпольном академическом аналитическом центре при университете. Ты идеально вписываешься в этот образ.

У меня в желудке похолодело. Откуда ему знать, насколько хорошо я разбираюсь в Шекспире? Если только информация не из моих занятий. Если только не из класса профессора Стратфорда.

Что он делал на той вечеринке? Получил ли он анонимное приглашение через друзей, как и я? Или он был частью этого общества? В конце концов, его возрождение совпало по времени с его появлением в Тэнглвуде. С другой стороны, он неоднократно давал понять, что не хочет здесь оставаться. Зачем ему возрождать общество в месте, откуда он стремится уехать?

Мне не хотелось верить, что он может быть причастен к чему-то, что принесёт вред студентам. А что, если это так? Что, если я, согласившись помочь декану, навлеку на него неприятности?

Мне в голову пришла крамольная мысль: я могла бы прямо сейчас рассказать о его присутствии на той вечеринке. Я могла бы разрушить карьеру человека всего парой фраз. Не только фактом его присутствия, но и рассказав о ночи в отеле. Конечно, найдутся мужчины, которые не поверят женщине на слово, но, глядя в тёплые, умные и, как мне казалось, честные глаза декана Морриса, я чувствовала — он поверит.

Но сама эта власть — власть уничтожить человека своим словом — не принесла мне облегчения или радости. Вместо этого я почувствовала себя липкой от пота, встревоженной и глубоко несчастной.

— Если я откажусь шпионить для вас, я лишусь стипендии? — спросила я прямо, глядя ему в глаза.

Он покачал головой, и в его взгляде не было угрозы. — Я не допущу такого. Никто не будет шантажировать тебя твоим будущим.

Умение анализировать тексты помогло мне прочитать между строк. — Но кто-то... предлагал это как вариант?

— Это рассматривалось некоторыми членами комитета как способ гарантировать твоё сотрудничество, — признался он честно. — Но я отказался. И, по правде говоря, в этом и не было нужды. Теперь, когда ты знаешь, что поставлено на карту, я уверен, ты поможешь по собственной воле.

Я сглотнула. Он, этот почти незнакомец, прочитал меня на удивление точно. Я мало что о нём знала, кроме того, что он служил и, судя по всему, был награждён как герой. Я не видела у него на стене или груди медалей в рамках, хотя мой школьный учитель физкультуры, ветеран, очень гордился своей и выставлял её на всеобщее обозрение в спортзале. Единственным личным штрихом в строгом кабинете была фотография в простой рамке: на ней красивая женщина с чёрными, блестящими волосами держала на руках пухлого, смеющегося малыша.