— Абсолютно. Если я, к примеру, поскользнусь и упаду на мокрой плитке где-нибудь в кампусе, университет не станет оплачивать мне лечение. Мне самой надо было смотреть под ноги.
— Верно подмечено, — согласилась я, хотя в этой логике чувствовался изъян, который я пока не могла сформулировать. Я жила в мире витиеватых метафор и драматических сюжетных поворотов. Вымышленные смерти меня устраивали куда больше.
Я захлопнула тяжёлую книгу, не чувствуя, что приблизилась к пониманию. — Я пойду наверх. От Шекспира у меня голова не болит так, как от этой институциональной истории.
Она рассмеялась и поползла обратно в своё импровизированное гнёздышко под столом.
Я с облегчением поднялась на третий этаж, где располагался литературный отдел. Здесь было бесчисленное множество экземпляров классических произведений, а также бесконечные ряды академических журналов и литературоведческих статей. На этом этаже было гораздо больше людей. Некоторые разлеглись на больших столах, окружённые раскрытыми книгами и ноутбуками, в наушниках. В читальных залах были высокие, узкие окна — дизайн, который, как говорили, не поощрял «неподобающее поведение», но, судя по всему, срабатывал не всегда. Тишина здесь была не абсолютной, а «необходимого уровня» — лёгкий гул кондиционеров, скрип стульев, шуршание страниц. Если кто-то хотел поговорить, ему нужно было найти одну из звукоизолированных комнат для групповых занятий. В одну такую я заглянула: там кто-то разговаривал по мобильному телефону, явно нарушая правила. В другой шла оживлённая дискуссия учебной группы над раскрытыми конспектами. На узком окошке третьей был приклеен листок с надписью «Романтика против Мира — заседание клуба». Я сделала мысленную пометку узнать потом, что это. В четвёртой комнате, судя по приглушённым взрывам смеха и шокированным возгласам, компания играла в какую-то карточную игру с провокационными вопросами или действиями. Карты там были не стандартные, а розовые, с цветочным узором.
Дойдя до обширного раздела, посвящённого Шекспиру, я остановилась и безучастно скользнула взглядом по корешкам. Сейчас мне не хотелось думать об эссе. Многие книги были посвящены отдельным пьесам: аннотированные издания, переводы на современный английский, подробные критические разборы. Но были и более общие работы: «Повседневная жизнь в елизаветинском Лондоне», «Цитаты Шекспира и их влияние на поп-культуру», «Пересечение религиозного и светского в творчестве Барда».
Обычно я обращала внимание в первую очередь на содержание, но сейчас мой взгляд невольно выхватывал фамилии авторов. Мне не нужно было ещё глубже погружаться в одержимость моим загадочным, запретным профессором. И всё же, когда я увидела его фамилию, вытесненную золотом на тёмно-синем кожаном корешке, моё сердце сделало резкий, болезненный скачок. Я должна была ожидать этого. Я даже хотела найти его книги с тех пор, как узнала об их существовании. Но увидеть их здесь, вживую, было совсем другим ощущением.
«За кулисами Барда: люди, которых знал, любил и ненавидел Шекспир».
Мои брови взметнулись вверх от удивления. Я осторожно сняла книгу с полки. Она была не такой тяжёлой, как я ожидала. На оборотной стороне суперобложки были приведены восторженные отзывы других шекспироведов, называвших работу «освещающей», «проницательной» и «разгадывающей вековую тайну человеческих отношений за текстом». Для академического труда она казалась довольно доступной, с большим упором на анализ взаимоотношений, чем на сухой пересказ исторического контекста.
Это были слова профессора Стратфорда. Его собственные мысли, изложенные на бумаге.
Кровь застучала в моих висках, будто я стояла на пороге какого-то важного, интимного открытия. Я почти слышала его голос, произносящий первую фразу в начале нашего занятия. Или тот низкий, властный шёпот позади меня, когда я склонялась над столом в пустой аудитории.
Я открыла книгу на предисловии и начала читать:
«Мы в значительной степени состоим из людей, которые нас окружают. Моя любимая еда — рататуй, приготовленный по рецепту моей матери, блюдо одновременно изысканное в своей простоте и утешительное в своей знакомости. Я хожу на фестивали воздушных змеев, потому что мой друг детства, иммигрант из Индии, научил меня не просто запускать их, а участвовать в настоящих, азартных соревнованиях, где важны и мастерство, и хитрость. Моя первая серьёзная девушка в университете кардинально изменила мой гардероб, заменив потрёпанные футболки с логотипами инди-групп на рубашки с воротничком и галстуки-бабочки. Этот стиль, как ни странно, остался со мной до сих пор.
На самом деле, это была моя школьная учительница истории, а не литературы, которая вручила мне потрёпанный однотомник пьес Шекспира, когда я, закончив классную работу раньше всех, скучал за партой. Так что я всегда смотрел на мир Барда именно с этой точки зрения — через призму исторической реальности, а не только поэтического вымысла.