В среду я прихожу на лекцию намеренно рано — чтобы успеть взять у кофейной тележки свой привычный фундуковый бленд с двойным сахаром, ибо господь знает, этот кофе мне сегодня понадобится как воздух. Я полна решимости, граничащей с маниакальным упрямством, пережить эти полтора часа, не опозорившись публично — и уж точно не оказавшись снова в его кабинете после пары.

Это значит: прийти достаточно рано, чтобы занять оптимальное, стратегически выверенное место в аудитории — не слишком близко, не слишком далеко, на безопасном расстоянии от его взгляда и от собственных глупых импульсов.

Вчера вечером я слишком долго и мучительно решала этот вопрос, перебирая варианты, как генерал перед решающей битвой.

В первом ряду? Чтобы показать ему — и себе — что меня это не волнует, что я спокойна и сосредоточена на учёбе?

В самом заднем ряду — потому что на самом деле меня это волнует очень, очень сильно, и я хочу быть как можно дальше от эпицентра бури?

Или где-то посередине — золотая середина, чтобы не видеть, как он сканирует аудиторию в поисках меня, или, что хуже, как он вообще не сканирует, делает вид, что меня не существует.

Я также нервничаю теперь гораздо сильнее, зная наверняка: его кабинет находится прямо за той стеной, вплотную к аудитории.

Дверь закрыта, матовое стекло не позволяет разглядеть ничего внутри, показывает лишь размытые тени движения.

Я прохожу мимо, стараясь дышать ровно, — и в этот самый момент дверь открывается. Каждая клетка моего тела переходит в режим полной, животной паники. Я сейчас столкнусь с ним лицом к лицу, мне придётся что-то сказать, а я не готова… кроме того, что это не он.

Это… мой бывший.

Брэндон выходит из кабинета, поправляя манжеты рубашки, и ухмыляется, увидев меня, как будто я именно тот человек, которого он ждал.

— Ты меня опередила. Я как раз собирался купить тебе ещё один кофе — в знак примирения.

Я стараюсь не выдать на лице весь дискомфорт, всю неприязнь, которая поднимается комом в горле.

— Брэндон, — говорю я нейтрально, как констатирую погоду.

— Знаю, знаю, мы официально расстались, — машет он рукой, как отмахивается от надоедливой мухи. — Но кофе-то я всё равно могу купить, правда? Это просто кофе, не предложение руки и сердца.

Ситуация стремительно становится неловкой, унизительной.

— Я не хочу тебя обнадеживать, — говорю я твёрдо, хотя внутри всё сжимается. — Не хочу, чтобы ты думал, что это что-то значит.

— Не переживай, — говорит он, не сдаваясь, и делает шаг ближе. — Я настроен серьёзно. На тебя. По-настоящему.

Это меня и беспокоит больше всего.

— Я тебе не проект, Брэндон. Не задача, которую нужно решить, не трофей, который нужно завоевать.

Он дарит мне маленькую, чуть виноватую, но в то же время самоуверенную улыбку.

— Ты такая чувствительная, детка. Это одна из вещей, которые мне в тебе всегда нравились, но ты должна понять: я к тебе серьёзно отношусь. По-взрослому.

Я отчаянно ищу слова, которые оттолкнут его окончательно, но не будут откровенно жестокими, ведь где-то в глубине души я всё ещё помню хорошие моменты.

— Я честно не думаю, что смогу снова тебе доверять после того, как ты изменял мне всё лето, — говорю я, и мои слова звучат устало, без эмоций.

— Это даже не измена была, — парирует он, как будто это очевидный факт.

Я застываю на месте — настолько ошеломлённая, что кажется, будто меня физически отбросило назад.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я тихо, почти шёпотом.

Он понижает голос, оглядываясь по сторонам, хотя коридор почти пуст.

— Мы же ещё не занимались сексом. Ты была девственницей, мы не переступали эту черту.

— Мы встречались. Эксклюзивно, как мы оба договорились, — напоминаю я ему, и в моём голосе звучит металлическая твёрдость.

— Да, но мы не трахались эксклюзивно, — настаивает он, и это грубое слово режет воздух.

Я вздрагиваю от него. Трахались. Когда профессор Стратфорд говорил грязные, откровенные вещи — даже унизительные — это было горячо, это зажигало что-то внутри. Разница в том, что я его хочу. Хочу, чтобы он говорил такое мне. От Брэндона это звучит как пошлое, подростковое хвастовство.

— Давай просто согласимся, что мы не согласны в этом вопросе, — говорю я, пытаясь завершить этот болезненный разговор. — Но в любом случае у нас нет будущего. Мы можем быть… друзьями. Если ты способен на это.

Он кладёт руку на сердце с преувеличенно-драматическим жестом.

— В френдзону. Прямое попадание. Ох, это больно.

Я с усилием сдерживаю закатывание глаз.

— Если быть просто моим другом для тебя такая мука, такая пытка — зачем вообще тогда настаивать на общении? Зачем мучить себя?

Он оглядывается — коридор уже начинает заполняться студентами: кто-то заходит в аудиторию, кто-то идёт туда-сюда, спешит на пары, но пока никто не задерживается специально, чтобы подслушать наш разговор.