Полная луна за окном еле-еле пробивается сквозь заросли плюща и, наверное, вековой слой городской грязи на стёклах. Она окутывает всю маленькую комнату мягким, серебристым, призрачным светом, подчёркивая каждую потёртость, каждый дефект. Маленький двойной стол, заваленный нашими книгами и бумагами. Вешалка на двери — на ней висит её рюкзак и моя потрёпанная сумка через плечо.

Сверху, через тонкий потолок, доносится топот, затем начинается ритмичный, настойчивый стук металлической кровати о стену — раз, два, раз-два, нарастая в темпе.

Мои щёки мгновенно горят. Нашей соседке сверху сегодня определённо повезло с компанией.

Видимо, с кем-то с того же этажа — хотя, может, их староста не такая строгая, как наша Лорелей, и разрешает ночные визиты.

— Дейзи? — тихо спрашиваю я после паузы, когда стук наверху наконец стихает, сменившись приглушённым смехом.

— А?

— Знаешь, когда парень становится слишком навязчивым — ты всегда можешь сказать «нет». И это твоё абсолютное право. Правда ведь?

— Да ну, конечно знаю, — смеётся она, но смех звучит немного натянуто. — Читала листовки, ходила на лекции.

Мы обе регулярно ходим в университетскую поликлинику — там бесплатные гинекологические осмотры, контрацептивы и даже тампоны в вазе на стойке. На окнах огромные, яркие буквы из цветной бумаги: «Yes means Yes! Consent is everything!» Очень секс-позитивная, безопасная среда, по крайней мере на словах.

Но несмотря на быстроту и уверенность её ответа — или, может, именно из-за неё — у меня в животе завязывается тугой, тревожный узел.

— Как это было… для тебя? С Солом? В тот первый раз? — спрашиваю я осторожно, не желая ранить, но и не в силах удержаться.

— Ты серьёзно меня об этом спрашиваешь? — переспрашивает она, и в её голосе слышится лёгкая оборонительная нота.

— Ты только что спросила меня про мой первый раз! — напоминаю я. — Это же улица с двусторонним движением.

— Потому что твой «парень» оказался супергорячим, загадочным профессором, а не каким-то случайным чуваком из бара! — парирует она. — Это другая лига, детка.

— Откуда ты вообще знаешь, что он горячий? — удивляюсь я.

— Посмотрела его фото на сайте университета, пока ты была в душе, — признаётся она без тени раскаяния. — И тебе, кстати, строго-настрого запрещено это делать. Помнишь моё правило? Я тебя отрезаю от любой информации о нём. Холодная индейка.

— Сол не был горячим, как таковым, — возвращается она к моему вопросу, и её голос становится тише. — Это не значит, что было плохо. Просто… нейтрально.

Тишина, которая следует за её словами, кажется особенно густой, тяжёлой.

Беспокойство внутри меня превращается в настоящий, леденящий страх.

— Было правда плохо? — спрашиваю я шёпотом, боясь услышать ответ.

Ещё более долгая тишина, прерываемая только далёкими звуками кампуса за окном.

Теперь моя очередь садиться на кровати, смотреть на её силуэт в полумраке.

— Дейзи?

Шуршание простыней. Скрип старых, убитых пружин её матраса. Когда она наконец говорит — голос приглушён подушкой, в которую она уткнулась.

— Не знаю.

— Да ладно. Серьёзно.

— Я серьёзно. Не знаю.

— Что… что значит «не знаю»? — не понимаю я, и от этого непонимания становится ещё страшнее.

— Я никогда не помню. Секс. Никогда.

О боже. Меня пробирает ледяная дрожь, от которой стынет кровь. Я знала, что Дейзи из страшной, закрытой фундаменталистской общины где-то на Среднем Западе, откуда она сбежала в первый же день своего совершеннолетия, но это… это звучало хуже, чем я могла предположить. Какие сексуальные опыты у неё были, если она их… не помнит? Вытесняет?

Это осознание делает меня нелепо, глупо благодарной за тот иррациональный, отчаянный поступок — за решение потерять девственность со случайным незнакомцем в отеле, который оказался не просто незнакомцем, а опытным, знающим мужчиной, понимающим женское тело и, что важнее, желавшим доставить удовольствие именно мне.

— Эй, Дейзи? — тихо зову я её после долгой паузы.

— А?

— Я просто хочу, чтобы ты знала: ты моя лучшая подруга. Самая лучшая.

Она фыркает — звук приглушённый, но слышимый даже через подушку.

— Конечно, мисс «Знает наизусть биографию Карлайла, но не знает, как заказать пиццу».

— Я серьёзно, — говорю я, и неловкость от этих слов заставляет мои щёки гореть в темноте. — Ты моя бести. Моя партнёрша по преступлениям.

Пауза, тихая и значимая.

— Да? — слышу я её голос, уже без подушки, тихий и немного хриплый.

— Да.

Она убирает подушку и смотрит на меня через узкий просвет между нашими кроватями — её голубые глаза блестят в лунном свете, и я не могу понять, слёзы это или просто отражение. Боюсь спросить. Потом её губы растягиваются в широкой, настоящей улыбке, которую я вижу даже в полумраке.

— Ты тоже моя бести, Энн. Идиотка, но моя.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Из грязи в князи