— Чёрт. Мне жаль, что ты через это прошла.

— Это не твоя вина, — пожимаю я плечами, хотя внутри всё кричит от абсурдности этой беседы. — Или, может, отчасти твоя — за то, что не воспитал его лучше. — Я заставляю себя издать короткий, надломленный смешок — хотя звучит он слегка истерично. — Странно обсуждать это с его отцом. И ещё страннее — с моим преподавателем. Я, кажется, достигла нового уровня экзистенциального кризиса.

Он хмурится, и по его лицу видно, что он разрывается между профессиональным долгом, отцовскими чувствами и чем-то ещё, более личным.

— Есть о чём ещё поговорить, обсудить… но пара уже началась, — говорит он, бросая взгляд на часы на стене.

Я прижимаю тыльную сторону ладони ко лбу, заставляя дыхание выровняться, заставляя себя успокоиться, собраться.

— Я в порядке. Серьёзно. Всё хорошо.

Он вздыхает — тяжёлый, усталый вздох, — и я вижу, как он внутренне борется с самим собой.

— Пойдём, — говорит он наконец, решая что-то для себя.

Мы выходим из кабинета одновременно — но через разные двери. Он идёт прямо в аудиторию через свою внутреннюю дверь. Я слышу его низкий, властный голос, разносящийся по аудитории, даже сквозь толстые старые стены — хотя слов разобрать не могу, только бархатный гул.

Я жду в коридоре, считаю про себя до пяти медленных, глубоких вдохов — и только потом проскальзываю в аудиторию через общую дверь, опустив голову, будто просто случайно опоздала на пару минут, а не переживаю самый экзистенциальный, самый запутанный сексуально-семейный кризис в своей жизни.

Большинство мест с этой стороны уже заняты — но Тайлер, сидящий в середине ряда, замечает меня и машет. Он указывает на свободный стул рядом с собой — его рюкзак явно лежал там, чтобы занять место для кого-то. Если я захочу сесть где-то в дальнем заднем ряду — придётся пройти через всю аудиторию впереди всех, под пристальными взглядами. И обидеть Тайлера, который явно старается быть дружелюбным.

Поэтому я выдавливаю на лицо благодарную, хоть и натянутую улыбку и протискиваюсь к нему, с трудом усаживаясь на узкое сиденье.

— Сегодня мы поговорим о графе Парисе, — объявляет профессор Стратфорд, стоя у доски. — Кто он такой в контексте пьесы? Какую роль играет?

— Извращенец, — бросает кто-то с задних рядов, и по аудитории прокатывается расслабленный, незлой смех. Не бунтарский, а скорее готовый к вовлечению. Все уже немного привыкли к его стилю, к тому, что обсуждение здесь — это не монолог, а диалог.

— Почему вы так считаете? — спрашивает профессор, не улыбаясь, но и не осуждая.

— Потому что хочет жениться на такой молодой девочке, на Джульетте, — отвечает тот же голос.

Тёмная, выразительная бровь профессора Стратфорда приподнимается.

— И откуда мы знаем, сколько лет Парису? Кто может найти подтверждение в тексте?

— В тексте прямо не сказано, — отвечает девушка в первом ряду, листая своё издание. — Но мы знаем, что он родственник принца, из правящего дома Вероны. Значит, скорее всего, ему уже минимум конец двадцатых, может, даже тридцать. Он взрослый, состоявшийся мужчина.

Профессор Стратфорд кивает, и в его глазах читается одобрение.

— Хороший вывод. Использование контекста — важный инструмент литературного анализа. Что ещё мы о нём знаем — помимо возможного, по вашему мнению, извращенца?

Я непроизвольно поднимаю руку — но не жду, пока он меня вызовет. Здесь уже никто не ждёт формальностей. И у меня в груди тяжёлое, тревожное предчувствие: сегодня он намеренно не вызовет меня читать, не поставит в центр внимания. Почему? Думает, я не справлюсь из-за эмоций? Или пытается оградить меня… или себя?

— Он традиционалист, конформист, — говорю я, и остальные замолкают, прислушиваясь. — Он хочет на ней жениться не потому, что любит её или хотя бы знает её как личность, а потому что это выгодный политический и социальный союз. Для него она — объект сделки, способ укрепить свой статус.

В его тёмных, неотрывно смотрящих на меня глазах вспыхивает быстрое, но безошибочное одобрение — и мне слышатся эхом слова, которые он шептал мне в кабинете всего несколько минут назад. Хорошая девочка.

— Верно, — говорит он. — Тогда браки по политическим, экономическим или династическим причинам были обычным делом, нормой для высшего сословия.

Он ловко заводит обсуждение — есть ли такое сейчас, в современном мире, — и люди начинают вспоминать браки знаменитостей, которые якобы были пиар-ходами, союзы ради бизнеса, «браки по расчёту» в прямом смысле. Всё это время наш зрительный контакт не прерывается — пока он не достаёт свою потрёпанную, зачитанную копию «Ромео и Джульетты» и не продолжает живое чтение пьесы, снова распределяя роли среди студентов.

В кармане моих джинсов тихо, но настойчиво вибрирует телефон. Я осторожно, стараясь не привлекать внимания, достаю его. На экране — незнакомый номер и всего лишь ссылка, без пояснений.