Тепло, мгновенное и всеохватное, заливает меня прежде, чем я успеваю его остановить — каждый нерв оживает, воспоминание о его толщине внутри, о том, как он заполнял меня, — вспыхивает, как фантомная боль, только сладкая.

— О. Ну… нормально. Хорошо.

— Он не причинил тебе боль? Не был грубым? — уточняет она, и в её голосе слышится неподдельная забота.

Не телу. Может, чувствам — что иронично и глупо. Огромные, неожиданные чаевые — это не оскорбление, а признание… чего? Моей ценности? Моей неопытности? Я явно не создана для секс-работы, если в первую же ночь, с первым клиентом, практически влюбилась в него.

— Он был… милым, на самом деле, — говорю я после паузы, находя нужные слова. — Ну, не милым в обычном смысле. Он был грязным, шокирующим, властным и очень-очень знающим. Знающим, что делать с женским телом, как довести до края.

— Правда? — тянет она, заинтригованная.

— Я никогда не думала, что мне такое может понравиться, но это было… — я ищу сравнение. — Ох, трудно объяснить. Всё наконец обрело смысл. Вся поэзия, которую я читала. О страсти, интенсивности и даже боли. Как всё это связано с чистым, животным удовольствием. Наверное, для такой, как я — любопытной, вечно ищущей смыслы, — это был почти идеальный первый раз. Как будто теория встретилась с практикой самым прямым образом.

Она садится на своей кровати — её лицо освещено бледным лунным светом, пробивающимся сквозь жалюзи, которые никогда не закрываются полностью из-за сломанного механизма.

— Что ты имеешь в виду под «первым разом»? — спрашивает она, и в её голосе звучит внезапное, острое понимание.

— Эм. — Чёрт. Проговорилась.

— Почему ты не сказала мне, что ты девственница, когда мы шли туда? — возмущение обостряет её голос, делает его выше. Само слово «девственница» звучит так, будто я наступила в самое настоящее дерьмо и теперь приходится разбираться с последствиями. — Это же меняет всё!

— Девственность — социальный конструкт, — автоматически повторяю я его же слова, но сейчас они звучат слабо, как оправдание. — Это просто ярлык.

— Ты буквально только что сама рассказала, как это было… как твой самый первый раз, — не сдаётся она.

— Ладно, может, это оказалось реальнее, чем я думала, — сдаюсь я, поворачиваясь к ней на бок. — Казалось, что это не важно, не имеет значения. Мы же не в викторианской Англии, где моя жизнь была бы разрушена навсегда из-за одной ночи.

Она падает на спину с громким, выразительным вздохом.

— Не могу поверить. Я сводничала для девственницы.

— Ты бы взяла меня туда, если бы знала? — спрашиваю я, и мне действительно интересно.

— Нет. Не знаю. Наверное, нет, — говорит она после паузы. — Но я точно дала бы тебе больше информации, больше… инструкций, что ли.

Это могло бы пригодиться тогда, но, оглядываясь назад, я понимаю — не могла бы слишком много думать, не смогла бы пройти через это, если бы заранее знала все детали, все риски. Нужна была именно эта слепота, это отчаяние.

— Почему ты вообще решила, что я не девственница? — спрашиваю я, заинтересованная.

— Помимо того, что сейчас год двадцать какой-то от Рождества Христова и статистически все теряют девственность к концу второго курса? — Она будто отмечает пункты в уме. — И помимо того, что ты практически ходячая энциклопедия и знаешь всё на свете — почему я должна была предположить, что есть что-то, чего ты не знаешь, не пробовала?

— Я на самом деле полная идиотка в жизненных вопросах, — признаюсь я, и это звучит горько-сладко. — Книги — это всё притворство, теория. Жизнь — совсем другая история.

— Говорит девушка, которая только что употребила в разговоре слово «притворство» в правильном контексте, — замечает Дейзи, и в её голосе слышится улыбка.

— Оно просто значит «делать вид», «симулировать»…

— Я знаю, что оно значит, умница, — смеётся она. — Но главная причина, почему я думала, что ты не девственница, — это то, что ты же рассказывала мне про Брэндона, про ваши… эксперименты.

Мы с Брэндоном встречались несколько месяцев, это правда. Доходили до второй базы.

Или это была уже третья? Я никогда не могла запомнить эту глупую бейсбольную метафору.

То есть я видела, как парень кончает — пусть и с помощью моей руки.

Но это было совсем не то же самое, что чувствовать, как он кончает внутри меня. Совсем не то же самое, что когда тебя тащат по роскошному люксу за волосы, рычат тебе на ухо самые грязные, самые сексуальные слова, доводят до оргазма, который стирает границы между болью и удовольствием.

— Я… рассказывала? — переспрашиваю я, смущённая.

— Про то, что тебе не противно целоваться с ним, но когда он заводился, становился навязчивым, неприятно липким, — напоминает она. — И я подумала: окей, она с ним спит, просто ей не очень нравится, как он это делает.

— Когда он стал слишком навязчивым, я сказала «нет», — говорю я твёрдо. — Мы не занимались сексом. Никогда.

— Ох, — выдыхает она, и в этом звуке — и облегчение, и сожаление.