— А, — сказал он с едва заметной улыбкой — той же улыбкой, что была у него на лице, когда кто-то говорил что-то особенно умное, только теперь я знала, что я вовсе не умна, ведь я не знала, кто он такой, пока не стало слишком поздно, пока Дейзи чуть не пострадала, пока я не влюбилась в него, а теперь я понимала, что это была жестокая улыбка, насмешливая улыбка.

— Наша маленькая миссия — сделать университет Тэнглвуд лучше — именно там я встретил Арабеллу, ты знала об этом?

— Нет.

Он провёл кончиками пальцев по моей руке.

— Я думал, что я непобедим — а потом всё пошло прахом, ситуация вышла из-под контроля — Арабелла забеременела, школьная администрация была в шоке, и ирония в том, что я даже не трахнул её, но мне пришлось за это заплатить.

— Брэндон не твой сын?

— Он мой сын во всех смыслах этого слова.

— Но не по крови, — сказала я, с трудом сглотнув.

— Я винил общество в том, что женился и у меня появился ребёнок, который не был моим — но это сделало не тайное общество, это было обычное общество со своими устаревшими правилами, пуританскими убеждениями и утомительной монотонностью.

— Я не понимаю.

Он приподнял бровь.

— Я думал, ты умнее — я ошибался.

На глаза наворачивались слёзы, но я сдерживалась — я никогда не плакала.

— Ты мне солгал.

— Я тебя учил — разве не в этом моя работа? Я научил тебя, как вести себя с этим гребаным мужиком, как быть хорошей девочкой, как прогнуться и принять то, что ей причитается, как встать на колени и отсосать.

Унижение накатывало на меня волнами.

— Я тебя презираю.

— Да? Интересно, наверное, потому что я не испытываю к тебе никаких чувств, кроме лёгкого раздражения от того, что ты в моём доме.

Я не плакала уже много лет — ни тогда, когда отец ударил меня, ни тогда, когда я проснулась вся в блохах — я никогда не плакала, гордилась этим, подавляла в себе все гневные чувства, но теперь слёзы лились ручьём, они стекали по моим щекам — он сломал меня.

— Зачем ты это делаешь? — спросила я хриплым голосом.

— Я ведь тебя предупреждал, да? Предупреждал, чтобы ты держалась от меня подальше, подальше от Шекспировского общества, порвал твоё приглашение, но ты не послушалась — всегда была слишком любопытной, и это тебе не на пользу — теперь ты узнала правду, но не думаю, что ты этому рада, верно?

— Нет, — прошептала я, мучительно честная с самой собой, и слёзы обжигали моё лицо.

— Ну что ж, — сказал он почти с жалостью — он шагнул вперёд, а я сделала шаг назад, упираясь в стену из книг, и он вырвал у меня из рук кожаный фолиант.

— Инструменты тьмы говорят нам правду — а что насчёт остального? Нет, юный, невинный студент — ты не выучила «Макбета» наизусть, какая оплошность, потому что Банко предупреждает, что правда нас предаст.

— Это ты меня предаёшь.

— Я правила этой школой, ты знаешь об этом? Все студенты и все профессора знали об этом.

— Это было давно.

— Теперь, когда я вернулась, я вспомнила, как наслаждалась властью.

— Но ты уходишь.

— О, разве я тебе не говорила? Я получила должность штатного профессора от декана Морриса — стажировка была введена для защиты профессоров, чьи исследования иногда вызывают споры, это значит, что его нельзя уволить — а это значит, что я здесь навсегда, насовсем.

— Ты не можешь так поступить.

— Я уже предупреждал тебя, но ты не послушалась — так что на этот раз я не оставляю никаких сомнений — ты была для меня лишь временным увлечением, милым студентом, с которым можно было скоротать время, а теперь всё кончено.

Я сделала шаг назад, его фигура расплывалась перед глазами из-за слёз — они стекали по моим щекам, как длинные жидкие потёки, у меня перехватило дыхание, оно превратилось в сдавленный стон, а потом ещё один — я распадалась на части, становилась уязвимой и открытой для всего мира — моя защита была полностью разрушена.

Наконец-то он добился своего — наконец-то заставил меня плакать — всё было так плохо, как я и думала, даже хуже, как будто я разбилась на миллион осколков, как будто слёзы были осколками стекла, которые резали мою кожу.

Слёзы не прекращались всю долгую дорогу до общежития — я шла, опустив голову, поднималась по лестнице в общежитие, чтобы не сталкиваться с людьми, ожидающими лифта — дверь в комнату Лорелей была открыта, и она перехватила меня, когда я проходила мимо.

— Привет, — сказала она резким тоном. — Мне нужно вызвать полицию?

— Нет, — выдохнула я, не в силах вымолвить больше ни слова.

— Слава Богу — я ненавижу бумажную волокиту, — это то, что я ожидала от неё услышать, или что-нибудь столь же язвительное, но вместо этого она затащила меня в свою комнату и закрыла дверь — она подвела меня к своей кровати и обняла, пока я всхлипывала — я плакала из-за трагического финала, который предвидели все, даже я, особенно я, я плакала, потому что иногда предвидение — это не дар, это проклятие.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

«Кошки-мышки»