– Я уверена, ты немного потерпишь, – сказала она ему полтора часа назад. Все в это время хотели уехать куда-то. Ходили, словно тени себя, по огромной автобусной станции под грязным куполом крыши, где громко хлопали крыльями голуби, а громкоговоритель громогласно вещал, точно архангел Гавриил при входе в рай, только слова были не как в Писании: «Рейс на Миннесоту объявляется в час двадцать…», «Автобус до Джерси отходит через пятнадцать минут…»

Мама сказала, что нужно терпеть, и Хэл терпел. Он поставил ее саквояж на носок собственного кроссовка, потому что мама ненавидела, когда сумки – даже дорожные – ставят на землю. Это значило, что после их возьмут уже грязными в руки. Для Хэла было сродни кощунству бросить рюкзак на пол возле своей парты в классе. Он сглатывал и смотрел на одноклассников, не понимая, почему этих чертовых грешников дома не лупят линейкой по рукам всякий раз, как они выкидывают такие штуки.

Они ехали сегодня не куда-нибудь, а в Принстон, к дочери его сводной тетки, Мелиссе. Хэл никогда прежде ее не видел. Не видела и она его. Только знала по фотографии мальчика, на единственном снимке, который та выслала на Рождество в качестве открытки и подписала на обороте: «Дорогим Мелиссе и Гарри с поздравлением от Гвенет и Хэла». Помнила, но смутно, белого призрака, застывшего долговязой фигурой, чужого по крови и судьбе, и потому – неважного и какого-то нереального. А ведь он был ей двоюродным братом, пускай и не родным.

Но мальчик вырос, ему в июле исполнилось тринадцать, и вот он стоял с матерью в очереди на автобусной станции, мучимый жаждой и тошнотой. Вчера мать узнала, что он ходил на школьной экскурсии в кафе вместе с остальными ребятами, и в полной панике промыла ему желудок. Хэл понимал, что после такого ему лучше отлежаться.

Она навалилась сверху, заставила его упасть на колени в идеально чистой уборной, так низко к унитазу, что он почти касался стульчака подбородком, и, когда он отказался совать два пальца в рот, засунула их сама силой, ухватив его одной рукой за нижнюю челюсть, а другой проникнув до небного язычка. Потом, когда он сблевал в первый раз, стало легче. Все вокруг и так было мерзким. Хэла от всего тошнило. Поэтому он просто коротко застонал, когда она зажала ему, ошеломленному, нос и влила в полураскрытый рот стакан холодной воды. Его вывернуло наизнанку сразу же.

Мать не собиралась отменять поездку, хотя сыну было плохо. Она была в какой-то степени одержима ею. Ждала все лето и весь октябрь, и когда Мелисса позвонила («Девочка, двадцать один дюйм, семь фунтов четыре унции!»), сразу купила билеты, а до того неделю ездила по магазинам в поисках подходящего подарка для племянницы, только что ставшей мамой. Других родных, кроме этих, у нее не осталось. Затем, в день поездки, миссис Оуэн сгрузила багаж сыну в руки, надела свой дорожный костюм в клетку и повязала себе на голову платок. Хэл должен быть в порядке, потому что она так хотела. И это было непререкаемым в их доме. Если она так хотела – значит, так хотел сам Иисус, очевидно, Он же согласовывал с ней Свою волю. Хэл в это верил свято и не смел думать иначе. Хотя чувствовал, что терпения в нем осталось на полмизинца.

– Хэл, – позвала мать откуда-то издалека. А он зачарованно смотрел на коричневый кожаный саквояж, пытаясь сосредоточиться на рисунке под крокодила. Разумеется, саквояж был сделан из кожзаменителя, пусть и качественного, – за стоящую кожу пришлось бы отстегнуть кругленькую сумму, но мама всегда говорила: заботься о центах, а доллары позаботятся о себе сами. Хэл крепко сжал ручки саквояжа потными дрожащими пальцами. Ему было нехорошо. – Хэл!

Очень нехорошо.

Она легонько толкнула его в плечо, хотя сама скоро едва бы до этого плеча достала. В шестнадцать Хэл вымахал неожиданно и очень быстро. Мать не раз говорила ему, что все, что он получает из питания, идет, увы, в рост, но не в мозг. Хэл смиренно и дурашливо улыбался. Он не смел возражать.

– Хэл, очнись уже! Наша очередь.

Она шагнула к кассе, Хэл – тоже. Он подтащился ближе и лег локтем на стойку. С него пот лил градом, с лица можно было пить. Мать недовольно покосилась. Хэл выпрямился.

– Доброго дня, мэм, – сказал кассир в окошке за мутным стеклом. Он был черным, как безлунная ночь, с черными же блестящими глазами и черными с проседью волосами.

– Доброго дня. Нам два билета до Принстона на ближайший рейс.

– Хм, что ж. На ближайший? – он пожевал губами, посмотрел на расписание под стеклом. – Ближайший… да, мэм, вам крупно везет. Всего через четверть часа будет рейс от «Грейхаунд».

– Четверть часа, замечательно.

– Билет на багаж?

– У нас только одна небольшая сумка. Хэл, покажи, будь любезен.

Он слышал все как сквозь вату, но единственное, чего хотел бы, – доползти до ближайшей скамейки и, распластавшись по ней, как библейский змей по ветви перводрева, закрыть глаза и забыться. Он все прокручивал в голове вчерашний день и то, как на той экскурсии он был словно околдован.