Формально он никому ничего не приказывал и вообще умывает руки. Схема проверена десятками, а может, и сотнями лет, ведь сколько существует мафия, столько есть и закон о молчании, омерта.

Конечно, случалось всякое, и бывало так, что вся система давала сбой и подгнивала, особенно в нынешнее время, когда честь и порядочность в пределах одной семьи – пустые звуки. Мафиози были уже не те, даже старые, и дела свои они вели уже не так, как Донни это помнил еще по отцу и дяде. Он сохранил и взлелеял в себе тот дух, который они жестоко воспитывали в нем и в себе. Для них омерта – не просто кодекс, а слово нерушимое. Омерта – свод правил куда более священный, чем любой закон любого государства, в котором им доводилось жить. Но Донни не просто воспитали сицилийцем.

Он был сицилийцем до последней жилы в теле и не доверял ни закону, ни властям, ни политикам, никому – кроме себя самого и своей семьи, пожалуй, о которой пекся пуще всего, что есть на этом свете.

Он хорошо понимал, что времена меняются, и с тысяча девятьсот семидесятого, когда чертовы фэбээровцы ввели закон Рико, гибли целые крупные семьи, чье господство прежде казалось абсолютным. Если прежде ФБР получали только косвенные улики и отцы мафии выходили чистыми из любых передряг, то теперь, после введенного закона, многие активы, подконтрольные мафии, государство арестовывало. В последние десять лет каждый год кого-то сажали за решетку. Донни Мальяно был бы там уже очень давно, если бы не цепкая деловая хватка и изворотливый ум, позволившие ему все свои способы дохода максимально отдалить от своего имени. Пока у других мафиози не оказывалось денег, чтоб платить по адвокатским счетам, Донни жил богато, как привык, и более того – знал, что ФБР закрывает глаза на многие его преступления.

Но почему?

Потому что это был Чикаго. Город, где человек может выйти за хлебом и уехать в морг с пятью пулевыми отверстиями в черепе или грудной клетке. Город, где одна преступная группировка так жестко схлестывалась с другой, что на улицах открывались настоящие военные действия с пальбой не просто из пугачей, а тотальным вандализмом и расправой над мирным населением. Но как по волшебству, когда крышевать этот город стали Донни Мальяно и его Пешекане, количество вооруженных стычек, грабежей и убийств значительно сократилось.

Они все еще убивали на улицах Чикаго, да, но тех, кого сами копы изловить долго не могли. Тогда полиция приняла решение наблюдать, что будет дальше, по приказу руководства работая вполсилы и глядя вполглаза. Меньше чем за год энергичный молодой Анастазия Донован Мальяно вымел всю преступную шелупонь, вывез главарей и зачинщиков уличных банд из Чикаго, утопил ублюдков в Атлантике, не поленившись отрядить людей для этого, чтоб не создавать лишних проблем здешним шефам полиции – что было даже милым проявлением заботы с его стороны.

Он жег, расстреливал и уничтожал их, как разумный хозяин, въезжая в новый дом, подчиняется голосу рацио и уничтожает крыс в застенках, понимая, что от них идет вся зараза.

Зачистив Чикаго, Донни Мальяно навел нужные контакты с полицией: он их не оскорблял и не чурался. Чикагские легавые не чувствовали себя людьми третьего сорта, как в Нью-Йорке. Это там «капитан» у Боннано, Черный Сынок – Доминик Наполитано, лишился кистей рук за то, что поздоровался с копом за руку. Все Пешекане получили прямой приказ с полицией в конфронтацию не встревать, военный театр не устраивать и чтоб все дела проходили шито-крыто и без лишних жертв. С теми, кто был неосторожен, Донни расправлялся сам быстрее любого ФБР, а остальным не хотелось быть заживо залитыми в бетон. Тех, кто собирался настучать на босса, сдавали сами легавые, которым присутствие Донни в Чикаго было сверхвыгодно, – и стукачей находили у себя в квартирах с канарейками в разверстых ртах.

Это было предупреждение для всех будущих предателей.

Никто не хотел переходить дорогу Донни Мальяно уже много лет, и он даже отвык от того риска, который всегда сопровождал его бытность мафиозо: в конце концов, многие свои дела он перевел в число легальных бизнесов. Конечно, у него все еще были профсоюзы, игровой бизнес, ростовщичество и внутренние перевозки. Он собирал дань с тех, кто крышевал проституцию. Через него проходил чикагский трафик сбыта краденого. Он прикрывался совершенно невинными проектами вроде импорта оливкового масла и морепродуктов, а также строительным бизнесом и инвестициями в ряд других быстро развивающихся сфер, от банков до автомобильных заводов. Но не было во всем Чикаго такого копа, который не знал бы каждый его черный «Мерседес» и любую другую машину, кроме разве что тех, что солдаты и капо меняли, как перчатки. И не было такого копа, который не понимал бы: посыпься Пешекане – и на улицах начнется бойня и развернется ад.

И вот теперь возник Джо Айела!