Коричневый «Понтиак» Фрэнка проехал городскую черту и миновал еще три мили, прежде чем добрался до свалки. Ее всегда охраняли люди Скварчалупи: у них тоже была своя семья, большая. Донни Мальяно улыбался им в глаза, а за глаза говорил, что они si riproducono come gli scarafaggi[1] и что проблем с ними однажды не оберешься – они родную мать в ломбард за доллар заложат. Хотя Сарто, их главный, и был сицилиец, но Донни его за земляка почти не считал: тот, рожденный на солнечной Сицилии, но не воспитанный по законам почтения и правилам капомафиозо, таковым считаться не мог. И Донни плевать было, что ушли в прошлое времена, когда уважение хоть чего-то да стоило, а доны все чаще стали оказываться за решеткой. Здесь, в Чикаго, время словно остановилось, и он приказывал своим людям вести себя достойно, если не хотят кормить рыб. Донни обладал фантастической способностью: он умел достучаться до кого угодно, даже до самого отчаянного и грубого человека. Но если брался за это сам, а не поручал своим помощникам, значит, для бедолаги дело пахнет жареным.

– Привет, Фрэнки, – сказал Джимми Скварчалупи, один из сыновей Сарто – коренастый американо-итальянец с толстой верхней губой и в легком поношенном пальто. – Давненько не виделись.

– Привет, Джимми. – Фрэнк не стал вылезать из машины, а просто опустил окно на переднем сиденье и пожал ему руку. – Да есть кое-какие делишки к твоему отцу.

– У него сегодня неприемный день, – заметил Джим.

Рядом с ним стоял его младший брат, Тодд, и несколько работников.

Джонни Роски, под машинку бритый крепкий малый с кожей смуглой, как оливковая ветка, и зеленоглазый, был немного похож на молодого Мальяно. Он закусил зубочистку, которую имел привычку посасывать, когда вел, и высунул локоть в окно, с прищуром поглядев на людей Скварчалупи.

Выглядели эти ребята под стать роду своей деятельности: охранники с помойки и походили на охранников с помойки. Холеные парни из Чикаго, их гости, были птицы совсем другого полета.

– Дело срочное, Джимми, – сказал Фрэнк и сузил глаза. – Я бы не стал беспокоить Сарто, если б не было нужды.

– Понимаю, конечно, – невозмутимо ответил тот и сунул обе руки в карманы пальто. – Что ж… Тогда проезжай до офиса, о’кей? Я предупрежу его по телефону, но он правда занят.

– Я много времени не займу, – успокоил Фрэнки и поднял окно.

Джонни мягко повел «Понтиак», не делясь никакими мыслями по поводу прохладного приема, но отметил, что из-под кепок и фуражек на них смотрели осторожно.

– Слушай, Бруно, – сказал Фрэнк и поправил толстый живот над ремнем, сев удобнее. – Я хочу, чтобы ты глядел в оба, а ты, Джонни, даже не вздумай вылезать из машины, понял?

– Понял, шеф.

– Да, шеф.

Они были ребята что надо, за них Фрэнк ручался. Потому что в этом деле промашек не требовалось. Достаточно одной – и не сносить головы.

* * *

После вчерашнего Шарлиз проснулась с тяжелой головой около девяти: выпитое дало о себе знать. Она простонала и приложила ладонь ко лбу. Хотя вино было высшего сорта и в мозгах от него не звенело, как колокол, но все равно неумение пить сказывалось – как и волнение. Вчера она ужасно переволновалась и издергала себя так сильно, что хотела уже днем спросить у кого-нибудь таблетку «от головы», но смутилась. Пока здешних привычек она не знала и чувствовала себя совсем чужой, а потому решила перетерпеть. Часам к четырем вспомнила, что взяла из колледжа аптечку, но, когда перерыла сумку – ее принесли и поставили возле комода на ковер, – не нашла ничего: ни аспирина, ни синупрета от головной боли, ни тайленола, который она принимала во время менструаций – они всегда были болезненными. Промучившись, Шарлиз начала собираться к Донни в ресторан, и когда приехала, то ли от вина, то ли от его присутствия расслабилась.

Теперь боль немного вернулась, но Шарлиз знала, что она пройдет, если выпить кофе и принять душ.

Она прошла в ванную комнату, забралась в кабинку, закрылась стеклянной дверцей и включила горячую воду. Пар быстро заполнил комнату, осел каплями на плечах, лице и животе Шарлиз, прокатился по бедрам. Она подставила лицо под поток воды и крепко зажмурила глаза, а затем, зачесав назад мокрые волосы, вытерла веки мокрой ладонью и, взяв мочалку-перчатку, как следует намылила тело.

Бросив ее на хромированную подвесную полочку, Шарлиз продолжила мыться уже руками, поглаживая скользкое от пены тело и вспоминая, что было вчера по дороге из «Вест Луп». Ее бросило в жар, пот прошиб спину.

Боже, она правда сделала это с ним.

Когда Сюзан узнает, просто умрет! Шарлиз улыбнулась и хорошенько намылила живот и под коленями, затем – под грудями и шею, хаотично двигаясь по телу. Она прошлась по лицу мыльной рукой. Перед глазами все был тот вечер и костюмная серая ткань. Только ее Шарлиз и видела, когда мягко ласкала Донни и скользила по нему губами. Только ее – и больше ничего, ну, может, короткие мышино-серые волоски у него на смуглом лобке в узкой-преузкой полоске расстегнутой ширинки.

Вспомнив это, она содрогнулась, будто ей стало зябко, и облилась горячей водой, а потом хорошенько прополоскала рот. Но даже после этого его вкус все еще оставался на языке, и Шарлиз это нравилось. Почему же после он отослал ее к себе? Шарлиз поморщилась. Это было так странно, так непривычно, будто он получил от нее все, что хотел, и избавился. Шарлиз обняла себя за плечи и еще долго грелась под душем, не в состоянии ответить на прямой вопрос, чего она ожидала, но мысль о том, что он просто охладел к ней, отвергла. Она чувствовала душой, что это не так.