– «Готов приехать хоть завтра. Просто скажи "да"», – зачитывает сообщение Алекса вслух без капли стеснения. – «Я в тебе не сомневаюсь», – тут уже пародирует мою интонацию, ужасно фальшивя.

– Ты совсем оборзел? – подлетев в два счёта, выхватываю мобильник из его рук, толкнув мафиози по плечу. – Не смей трогать мой телефон!

– А с ним ты нежная, – Грей басит своим придурошным смехом, запрокинув голову. – Алекс знает, какая ты хабалка на самом деле? Или он не знаком с настоящей Адой?

– Заткнись! – взревев, толкаю его ещё раз, откровенно говоря, нарываясь. – Никакая я для тебя не Ада, понял? Ты не заслуживаешь называть меня так, как это делал отец!

– Такая злая, – мужчина хищно сверкает глазами. – Боюсь-боюсь.

– Ты… – тяжело дыша, не нахожу слов выразить всю свою злость на него. – Посуду сам помоешь!

Бросив это, крепко сжимаю телефон в руке и пулей выскакиваю из кухни.

Да кто он такой – читать мои переписки? Лезть в отношения с Алексом? Кого из себя возомнил?!

Ни стыда, ни совести!

Не дойдя до лестницы, замедляюсь около встроенных в стену шкафов, переводя дыхание.

Ну поднимусь наверх – и что дальше? Опять метаться по кругу, мечтая прибить Джона? Или, свернувшись калачиком на кровати, жалеть себя?

Нет, я пущу энергию в другое русло. Уборка всегда помогает, а я как раз хотела разобрать старые вещи.

Несколько минут перевожу дыхание, успокаиваясь, а затем приступаю к делу. Распахнув деревянные дверцы, прикрываю лицо рукой. Меня обдаёт застоявшимся запахом из прошлого, уносящим на годы назад. Проигнорировав щемящее чувство в груди, разглядываю олимпийки папы, висящие на крючках. Обычно он надевал их на охоту или для работы по хозяйству.

На полках аккуратно стоят его же резиновые сапоги, всевозможные ботинки, кепки и панамы. Усмехнувшись, снимаю с крючка панамку болотного цвета. Помню, она всегда висела на пассажирском сиденье и качалась передо мной, задевая коленки, когда я сидела сзади. Тогда это казалось ужасной проблемой, а сейчас я понимаю, какая чушь – злиться из-за такой ерунды.

Перебирать – или тем более выбрасывать – отцовские вещи не поднимается рука. Захлопнув этот шкаф, я перехожу к соседнему и, открыв его, обнаруживаю свои старые шмотки. Те же курточки, сапожки и прочие вещи из другой жизни.

Тут я уже не скромничаю и принимаюсь перебирать шмотьё. Мне приходится примерять кофточки, чтобы без сожаления швырять их на пол, а потом отправить на мусор. Моя фигура уже не такая идеальная, как была у девочки-подростка, поэтому большинство вещей смотрится нелепо. Постепенно груда на полу увеличивается. Опустившись на корточки, я просматриваю обувь, откидывая ту, что также отправится на свалку.

Взгляд непроизвольно падает на коробку, подписанную чёрным маркером: «Делла». Сердце делает волнительный кульбит. Я уже заранее знаю, что внутри. Не хочу открывать, но руки тянутся и вытаскивают её наружу, сбрасывая крышку на пол.

Меня всю обдаёт жаром от вида белоснежных коньков с чуть потёртыми краями и блёстками на шнурках, которые я приклеивала на спор с Артёмом.

Лезвия тусклые, но по-прежнему ровные и целые. Как новые.

Как я тогда. До всего…

Пальцы на автомате касаются их, скользят по коже, проходятся по острию лезвия.

Закрыв глаза, я вспоминаю это восхитительное чувство свободы на льду – и к горлу предательски быстро поднимается болезненный ком. Почувствовать бы это снова. Ощутить то волнение и трепет, как в первый раз!

«Ты не сможешь», – звучит в голове грубая насмешка.

Распахнув глаза, я, словно ошпаренная, отдёргиваю руку от коньков – можно подумать, обожглась кипятком.

– Почему бросила? – раздаётся за спиной хрипловатый голос.

Джон… Как давно он здесь?

– Не твоё дело, ясно? – бросаю недовольно, не оборачиваясь. Голос дрожит, и это бесит ещё больше.

– Сама психанула, сама наорала, а теперь злишься? – в мужском голосе насмешка, как и всегда. Есть ощущение, что он поставил задачу довести меня до истерики – и успешно её выполняет.

– Иди отсюда, – рыкнув, поднимаюсь на ноги и хватаю из открытого шкафа первую попавшуюся куртку, захлопнув дверцу так, что звук отдаёт в ушах.

– Она опять валит, как крыса с тонущего корабля, – театрально произносит Джон, будто вокруг собрались зрители, а мы играем в спектакле. – Чуть что – и сразу в кусты. Пора взрослеть, Ада.

– Зачем ты делаешь это? Специально доводишь меня? Чтобы что? Вывести на эмоции? Браво, у тебя прекрасно получается! – взрываюсь, переставая отдавать себе отчёт. Голос срывается на крик, и я уже не могу контролировать поток слов, льющихся изо рта. – Ты нихрена обо мне не знаешь и не можешь судить, понятно?! Поэтому закрой свой рот и не смей упрекать меня этим!

Грей выслушивает тираду молча. Лишь буравит тяжёлым взглядом. На секунду даже кажется, что в нём появляется что-то похожее на понимание.

Плевать я хотела на его жалость и сочувствие! Грей не увидит моих слёз. Не дождётся – и не сломает! Пусть засунет своё никому не нужное мнение куда подальше.