Их семья никогда не зарабатывала, с трудом перебиваясь от чека до чека. Именно поэтому Тыковка учился с ними в одном потоке, хотя был почти на полтора года старше Джека и Гэри и на три с половиной – самого Леона. Просто в один год у родителей не хватило денег даже на то, чтобы купить школьную форму.

И спустя восемь лет Леон не понимает, как они могли так поступить с Тыковкой: он героически перегнал украденную тачку через пол-Шотландии, не попавшись и не заблудившись. Если бы за рулем злополучной «Альфа-Ромео» с самого начала был именно он, может, и вся поездка прошла бы гладко.

Но мать Тыковки, увидев на одежде сына кровь, впала в безобразную истерику, выгнала того из дома и больше никогда не давала даже зайти на порог. Что бы он ни делал, как бы ни пытался – вся семья, включая Джун, была непреклонна.

Словно он хоть раз им по-настоящему врал или у него были еще варианты заработать.

И все же Кэтрин права: Леон и сам предавал Тыковку, и это делает его хуже всех остальных. Не замечал изменений. Не придавал должного внимания смене настроения, ни разу даже не спросил, как тот себя чувствует.

Стук в дверь застает врасплох, хотя Леон знает, что Кэтрин и Джун еще здесь. Просто не ожидает продолжения диалога.

– Войдите.

Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Джун, которая почему-то прячет глаза и мнется, как школьница.

– Давай поговорим, – сипло произносит она.

– Давай, – соглашается Леон и кивает на кресло перед собой. – Проходи.

Когда она неловко садится, сердце трескается: они с Тыковкой слишком похожи. А еще она странным образом напоминает ему о времени, когда им было по четырнадцать. Мать запрещала Джун смотреть «Бесстыдников», и та сбегала к Леону, которому никто и ничего уже не мог запретить. А он позволял себе объятия, поцелуи, а потом и много больше, но слишком боялся, что Тыковка узнает и всыпет ему по первое число. Их хрупкая дружба продержалась недолго: Леон сам разорвал ее, чтобы никому не приносить проблем.

– Я хотела…

– Почему ты ни разу не позвонила? – перебивает Леон.

– Ладно, – мрачнеет Джун, – если ты так хочешь знать…

– Хочу. Он на каждый праздник пытался отправить тебе подарок. Он смирился с тем, что ты его ненавидишь, но так и не понял за что.

– Вы переступили черту, – тихо произносит она.

– Как будто ты не знала.

– Угон – совсем другое. Но вы убили человека, и не делай вид, будто не понимаешь, что это не одно и то же.

– Томми никого не убивал. Он за всю жизнь никому… – Ком в горле начинает душить, заставляя спотыкаться на каждом слове. – Никому не навредил.

– А маме он наговорил другого. И я видела, как это ее подкосило, так что… Считай, я приняла свое решение.

– Он нуждался в тебе.

– У него был ты, – упрямо мотает головой Джун. – А у мамы никого.

– Я бы не заменил ему сестру! – Леон начинает терять терпение. – Он нуждался в тебе!

– Но в итоге так и вышло. Ты выбрал его, а он тебя. Если бы мама узнала, что я общаюсь с Томом, я бы полетела с вещами на улицу следующей… И мне, в отличие от него, было бы некуда идти.

Леон затыкается: разговор снова становится напряженным и бессмысленным. Что толку сейчас спорить о событиях восьмилетней давности, если единственный, кому они были важны, уже мертв?

Черт, почему боль возвращается с такой силой, словно не прошло и дня? Он столько учился жить без Тыковки, но вот первая же встреча с прошлым, и весь прогресс обнуляется в считаные минуты.

– У вас классный офис. – Ее голос становится мягче, и родные нотки манчестерского акцента укутывают душу в одеяло. – Прости, я в стрессе, наговорила хуйни.

– Да я тоже, – поджимает губы Леон. – Хорошо, что у нас есть Кейт.

– Хорошо, что она была у Томми.

Хочется закрыть глаза и только слушать ее: наверное, это будет не так больно. Голос Джун стал взрослым, совсем непохожим на тот тонкий девчоночий, который он мог бы вспомнить, если бы вообще думал об этом хоть раз. И сама она смотрит в сторону.

Черт, он же был уверен, что смог пережить смерть Тыковки. Почему тогда невозможно видеть его женскую копию? У нее даже гримасы те же. Они не всегда были так похожи, точно не в подростковом возрасте.

– Как ты вообще? – спрашивает Леон.

– Кому расскажи – не поверят, что я в Нью-Йорке. Дома все… как обычно. В Манчестере за последние десять лет ничего не изменилось.

– Про Манчестер я в курсе, – отмахивается он. – А ты как?

– Нормально, насколько это возможно. У меня… двое детей, – переводит взгляд на Леона она. – И муж тоже. Я теперь Джунипер Финдлей.

– Ты вышла за Ала Финдлея? Серьезно?

– Ты его помнишь?

– Такое не забывают, – усмехается Леон. – Главный конееб Манчестера.

– Завали, сам же знаешь, что это пиздеж.

– Знаю. Но такая репутация никогда не уходит.

Они оба замолкают, глядя друг на друга. Постепенно напряжение спадает настолько, что Джун даже выдает ту самую улыбку, которую он запомнил.

– Зачем ты приехала?