Тру глаза и удаляю слова в строке поиска. Не исключено, что Эйден установил жучок на мой ноутбук, а я не хочу давать ему лишние поводы для размышлений.

Надо признать, уже две недели после Дня благодарения он ведет себя неожиданно сдержанно; на выходные в гости приезжала Фиона, и я его вообще не видела, хотя допускаю, что он прятался неподалеку.

Оказаться в ореоле одержимости… довольно странно. Я большую часть жизни пыталась оказаться ближе к знаменитостям, надеясь почувствовать себя иначе в отблеске славы.

Теперь моя жизнь – графический дизайн, ванна с пеной и ненависть человека, которым я была увлечена в подростковом возрасте.

Если бы я ничего о нем не знала, возможно, отнеслась бы иначе. Но Эйден Джеймс очень, очень, очень хорошо скрывает, что он ненормальный.

Не могу отделаться от мысли, что я сама довела его до крайности, впрочем, в моем понимании три года – срок достаточный, чтобы справиться с собой.

Это же относится к тебе, Райли.

Выбираюсь из постели, накидываю махровый халат и спускаюсь вниз. В доме холодно, проходя мимо термостата на стене, отмечаю, что температура в помещении упала вместе с уличной.

Выдыхаю – изо рта, кажется, вот-вот пойдет пар.

Смотрю на себя в зеркало на лестнице, провожу руками по подбородку, где появились шелушения, сколько бы я ни наносила лосьон, ничего не помогает.

Подумываю позвонить Кэлу и попросить выписать мне какое-нибудь лекарство, но, с другой стороны, лучше все же обратиться к практикующему врачу. К тому, с кем можно поговорить о своих проблемах.

В голове засели намеки Эйдена о том, что он знает о внутренних рубцах, я вновь и вновь задумываюсь, что это значит.

Лучше бы парень матери забрал мою жизнь той ночью, когда напал на меня.

Возможно, полученные ответы прольют свет на произошедшее, но одновременно мне кажется неразумным с моей стороны пытаться вспомнить подробности.

Лучше оставить все как есть, но меня скребет изнутри необъяснимое стремление вспомнить, отчего-то кажется, что незнание еще хуже.

Прохожу в кухню, чувствую аромат кофе и нагретого масла, замираю, на глаза наворачиваются слезы.

У плиты стоит Калеб, сжимает ручку сковороды, а другой рукой что-то делает лопаткой.

На острове вижу продукты, которые никогда не покупаю: цельное молоко вместо овсяного, упаковка сырого бекона, кукурузная мука и кусок брынзы с видимой пленкой влаги на поверхности.

– Доброе утро, солнышко. Приятно, что ты не решила проспать весь день.

Я хмурюсь, запахиваю халат и сжимаю воротник, чтобы закрыть грудь до самой шеи.

– Что ты здесь делаешь?

– Я? – переспрашивает он, не отрываясь от сковороды. – Готовлю завтрак.

– Это я вижу. Что это значит?

– У меня остался кусок бекона после конференции по туризму, решил его использовать.

– Я не люблю бекон, – говорю я и непроизвольно морщу нос.

Рука Калеба замирает.

– Что?

– От него странный привкус во рту. – Пожимаю плечами, прохожу к шкафчику, откуда достаю кружку с ручкой в виде хвоста лисы и наливаю в нее кофе. – Может, это связано с тем, что у мамы он всегда подгорал, когда она готовила его в моем детстве. Тем не менее мой организм до сих пор его отвергает.

– Надо же… Иногда мне кажется, я совсем тебя не знаю.

Он смеется и качает головой. Подхватывает и переворачивает кусок теста, надавливает сверху, а я изо всех сил стараюсь не обращать внимания, как ранили меня его слова.

– Не любит бекон. Вот черт! Что ж, бекон – лишь одна составляющая завтрака. Еще я готовлю… – Он резко поворачивается, и глаза его становятся огромными от удивления.

– Ангела, что у тебя с лицом?

Спешу прикрыть подбородок ладонью.

– Ничего. Видимо, какая-то внезапная аллергия на лосьон.

Калеб вытирает руки полотенцем и подходит ближе. Убрав руку, начинает разглядывать мое лицо, наклоняя в разные стороны.

– У тебя есть какие-то аллергии?

– Я…

– На латекс.

Смотрю задумчиво в поисках источника звука, хотя знаю ответ. За стеклянной дверью, ведущей во дворик, вижу Эйдена, и у меня сжимается сердце.

На его загорелой коже капли воды. До настоящего момента я почти не видела его даже в открытой одежде. На всех фотографиях, в том числе сделанных папарацци, на нем как минимум рубашка. И на пляже, и в бассейне, и на сцене.

В интервью он никогда это не комментировал.

Он мелькает за окном и исчезает. И вот уже входит внутрь, с темных влажных волос капли падают на покрытый татуировками торс. Непонятно, почему он вообще скрывал свое тело?

Я смотрю, будто завороженная, как он приближается, как капли воды летят на мой пол. Взгляд скользит по замысловатым рисункам: музыкальные инструменты, что-то абстрактное и цветы. Все они переплетены между собой и образуют единый узор.

В центре феникс, его охваченные огнем крылья раскинулись на груди, а хвост – у самого пупка.