– Он умеет готовить. – Я поддаюсь порыву защитить Калеба. – Например, замечательный яблочный крамбл, булочки и эмпанадас.

– Хорошо, допустим, печь он умеет. – Эйден отодвигает миску в сторону и поворачивается ко мне лицом. – Однако не готовить в целом, а таким людям не следует пытаться приготовить арепу.

Я растерянно моргаю:

– Это еще что?

– Колумбийское блюдо, подается на завтрак. Моя мама готовила каждые выходные, когда я был ребенком. И позволь заметить, восхитительно. А это, – он указывает на блюдо с лепешками, – на вкус как дерьмо.

– Да, в этом ты хорошо разбираешься.

Стараюсь не показывать удивления, что он так открыто рассказывает мне о своем прошлом. Мы ведь не друзья и не любовники.

Он окидывает меня горячим взглядом, с улыбкой тянется за миской и выливает тесто.

– Что ты делаешь?

– Мама отреклась бы от меня, не сделай я попытку исправить все, что натворил твой золотой мальчик. Так что я приготовлю тебе завтрак. Лучше будь хорошей девочкой и помоги.

Сижу на скамейке у Художественной галереи Прюитта вытянув ноги и щелкаю зажигалкой Зиппо.

Калеб вернулся после перерыва на полчаса, включил свет внутри, перевернул табличку той стороной, где написано «Открыто», но дверь оставил запертой.

Я уже отморозил себе яйца, на земле слой снега около трех футов. Променад украсили Санта-Клаусами и светящимися фигурками оленей, на фасаде каждого магазина гирлянды разного цвета: на ресторане красные, на сувенирной лавке желтые, на художественной галерее синие и так далее.

Рождество перестало быть для меня событием еще в юности, после того, как стала развиваться карьера, а родители решили, что бренд Эйден Джеймс заслуживает больше внимания, чем сам человек, и отношения в нашей семье стали напряженными.

Нельзя сказать, что любовь исчезла совсем, просто все стало по-другому, весьма своеобразно. Расстояние между нами увеличивалось, из-за этого ощущение счастья медленно исчезало.

Мать избавлялась от печали с помощью таблеток и вскоре превратилась в плохую пародию на некогда великую певицу.

Отец пытался избавиться от душевной раны, покупая все подряд. Это были фирмы и предприятия, дорогой отдых, драгоценности, модели и автомобили. Сонни Джеймс скупал все, что можно получить за деньги.

А я… Я не знал, черт возьми, что делать со своей печалью. И никто из нас не хотел признавать ее существование, поскольку это было равносильно признанию того, что внутри семьи что-то сломалась.

Поэтому я никому не показывал, что у меня внутри. Собрал в сосуд и спрятал в душе, словно сокровище.

Оно хранилось в дальнем углу довольно долгое время, но в конце концов пробка выскочила и содержимое выбралось наружу. Покрытое пылью лет, перебродившее, ставшее гуще, с ним уже невозможно было справиться так просто, как в самом начале.

Бросаю еще одну мятную конфету в стеклянную стену галереи, и наконец из-за холста на мольберте появляется голова Калеба. Он смотрит, видимо размышляя, открыть или нет. Проходит несколько секунд, и он, как хороший мальчик, каким и является, идет к двери.

Щелкает замок, он распахивает дверь и остается рядом, скрестив руки на груди.

– Что тебе надо?

Поднимаюсь на ноги и убираю в карман зажигалку.

– Разве человек не может просто прийти в гости к любимому художнику?

– Я не художник. И точно не твой любимый. – Он отходит, открывая мне путь, я переступаю порог и делаю несколько шагов, оглядывая небольшое помещение.

Вдоль стен шесть отдельно стоящих витрин с картинами – зловещие пейзажи местной природы Скалистых гор, различные местные достопримечательности.

– Это не совсем так, – говорю я, приближаясь к нему. – Ты моя любимая неприятность.

Калеб закатывает глаза, проходит за стойку администратора и там принимается складывать брошюры. Пальцы действуют так ловко, что меня коробит при мысли, что он так же будет касаться Райли.

– Если ты не художник, почему владеешь художественной галереей?

– Разве только создающий искусство способен его ценить? – Он делает паузу и смотрит на меня. – Разве ты смог бы стать таким известным, если бы музыку слушали только музыканты?

– Ну, любить музыку и владеть студией звукозаписи – разные вещи.

Достаю из кармана джинсов мятную конфетку и кладу в рот, предварительно развернув обертку. Он наблюдает за моими движениями, взгляд его холоден, очень отличается от того, когда рядом Райли.

– Когда-то она принадлежала деду, я стал наследником по завещанию.

– Странно оставить галерею человеку, который ничего не смыслит в искусстве.

– Повторю, я интересуюсь искусством, хоть я не художник.

Накрытый холст привлекает мое внимание, я несколько секунд разглядываю его.

Он откашливается и поправляет воротник голубой рубашки.

– Все это неважно, галерея официально закрыта, посещение только по предварительной записи, и здесь как раз через двадцать минут будут посетители. Тебе лучше уйти.