– Нет смысла сейчас перепроверять, – резко отвечает он, голос словно лезвие бритвы. – Они уехали на неделю. Сделай так, чтобы все было готово к понедельнику после их возвращения. Надеюсь, они заплатят тебе полную сумму.

Опускаю голову на край ванны и молчу. Честно признаться, я даже не представляю, что еще сказать. И не знаю, зачем он вообще позвонил.

Несколько минут мы молчим, глядя друг на друга, и я решаюсь на вторую попытку:

– Как дела в Кингс-Трейс?

– Какое тебе дело?

Мои брови взлетают вверх, перед глазами появляется пелена, в носу начинает пощипывать. Провожу языком по зубам, пытаясь придумать, как ответить, но в голову ничего не приходит.

Разум работает как заезженная пластинка: предложения формируются лишь наполовину, а затем он их бросает и перескакивает на другую мысль.

Бойд откашливается и скребет подбородок.

– Черт, я не это имел в виду.

– А что тогда ты имел в виду?

– Не знаю. – Он смотрит прямо в камеру, карие глаза на мгновение скрывают ресницы, потом они вновь смотрят на меня. – Я надеялся, что новая жизнь сотрет из твоего сознания связь с этим местом, ты забудешь людей, окажешься далеко от всего, что было в прошлом.

В горле появляется жжение, но я сглатываю, не дав вспыхнуть пламени.

– Ты хочешь сказать, что я должна забыть о людях, с которыми провела всю жизнь?

– Я хочу, чтобы ты жила дальше, шла вперед. – Он сжимает губы, глаз дергается. – Именно для этого был придуман переезд, разве не так? Чтобы ты все начала заново. У тебя не получится, если призраки прошлого все еще рядом.

Ковыряю ногтем шов между плитками и обдумываю слова, пытаюсь угадать, что движет Бойдом.

Но все тщетно.

– Что я тебе сделала плохого, Бойд? – Я говорю так тихо, что едва сама себя слышу. Натыкаюсь на его равнодушный взгляд и начинаю сомневаться, произнесла ли это вслух. Открываю рот, чтобы повторить и замираю, видя, как он качает головой.

– Что?

– Я хотела сказать, – закусываю нижнюю губу и выдерживаю паузу. – Мне просто интересно, что я сделала такого, за что ты меня ненавидишь? Я думала, что все хорошо, так, возможно, и было до… – Замолкаю, чтобы перевести дыхание, воздух толчками выходит из легких. – …до Нью-Йорка. Но сейчас мы будто вернулись в прошлое, в то время… до смерти мамы.

– Я не хочу об этом говорить.

Снова и снова сглатываю жар в горле, вместо огня там теперь твердый ком пепла.

– Конечно нет. Ведь придется испытать настоящие человеческие эмоции.

Глаза его вспыхивают. Он долго молчит, просто смотрит на меня, потом вздыхает и проводит рукой по лицу.

– Эмоции – вещь переоцененная, Райли. – Он отворачивается, челюсть ходит из стороны в сторону, потом взгляд вновь возвращается ко мне. – Их лучше приберечь для важных вещей.

Боль пронзает грудь, такое ощущение, что с меня начинают сдирать кожу по частям. Слова проникли в самое сердце, пронзив его насквозь.

Я больше не могу сдерживать слезы, поэтому перемещаю телефон экраном к потолку. Провожу кончиком языка по шраму – привычный жест в поисках защиты. Нет, это не должно так сильно ранить, ведь за годы жизни с матерью мне пришлось вынести немало физической боли, даже от самой себя. Отчего же именно эти слова так травмируют душу, впиваются когтями, тревожат разум, они причиняют боль такой силы, что я не уверена, получится ли когда-то ее преодолеть.

Почему шрамы от ран невидимых беспокоят сильнее всего?

– Райли? – Брат пытается вернуть меня в действительность. Может, хочет извиниться или сказать, что я неправильно поняла? Или продолжить разговор, сменив тему?

Что бы то ни было, этого не хочу я.

Палец зависает над красным значком завершения разговора, и я отключаюсь, едва мое имя слетает с его губ.

Телефон валится на пол, я встаю, отметив, как дрожат колени.

Лицо в зеркале все в красных пятнах, провожу пальцами под глазами, пытаясь стереть следы слез, ведь скоро мне надо идти на ужин в честь Дня благодарения в дом матери Калеба.

Я быстро переодеваюсь в плиссированную юбку лавандового цвета и черный кашемировый свитер – подарок Фионы на Рождество два года назад.

Приглаживаю рукой мягкую ткань, размышляя о том, чтобы ослушаться приказа Эйдена и нанести макияж. С тех пор как я перестала маскировать шрамы, мне никто не сказал ни слова, но я все же чувствовала на себе любопытные взгляды, что добавляло дискомфорта.

Впрочем, как по мне, так пусть они лучше разглядывают мои шрамы, чем судачат о причине появления в городе рок-звезды и о том, что он поцеловал меня в ресторане.

При малейшем воспоминании губы мои начинает покалывать, в его взгляде было столько благодарности – этого достаточно, чтобы заставить меня забыть, зачем он появился в городе.

Все это, пожалуй, делает меня деревенской дурочкой, но это неважно.

По крайней мере, умру я удовлетворенной.

Наношу на губы бальзам с маслом какао и на этом останавливаюсь, больше на лице ничего нет. Надеюсь, отечность глаз пройдет, когда я доберусь до дома Калеба.

Если доберусь.