Платье, которое еще час назад мне очень нравилось, вдруг показалось сшитым из мешковины.

Я покосилась на родителей Линкольна: оба были одеты безупречно. Отец Линкольна нарядился в черный костюм, идеально подогнанный по его фигуре. Волосы он зачесал назад. От него веяло уверенностью. Он выглядел так, как, по моим представлениям, должен выглядеть дьявол за секунду до того, как прикончить кого-нибудь. Его мать выглядела сногсшибательно в темно-фиолетовом коктейльном платье, которое казалось слишком стильным для домашнего ужина. Волосы были уложены в замысловатую прическу, на которую наверняка ушел не один час.

Они оба словно сошли с обложки модного элитного журнала. Но как же я их возненавидела, не описать словами. У меня возникло желание броситься перед Линкольном, защитить его от их ужасов. Пускай внешне они и блистали, как и их сын, но излучали невероятное внутреннее уродство, от которого просто покалывало кожу.

– Линкольн, – холодно произнес его отец, внимательно осмотрев меня с ног до головы, и губы его растянулись в крошечной ухмылке, от которой у меня кровь застыла в жилах.

– Отец, – небрежно ответил Линкольн, словно мы не очутились в аду. Он пододвинул для меня стул и подождал, пока я сяду, прежде чем задвинуть его.

Хотя они и не говорили со мной, я чувствовала, как они изучают меня, бросая в мою сторону ледяные взгляды и оценивая каждый вздох.

– Вина, – наконец проговорила мать Линкольна, поднимая свой бокал. Я оглядела комнату, но никого не обнаружила. Неужели она ждала, что кто-то материализуется прямо из стены?

Похоже, так здесь и происходило обычно, потому что уже через секунду мужчина в строгом сером костюме возник у двери, которую я и не заметила, и поспешил наполнить ее бокал.

– Линкольн, дорогой, когда ты собираешься подстричься? – спросила миссис Дэниелс, через стол взирая на сына как на букашку, которую хотела раздавить. Ее голос сочился снисходительностью.

В тот момент я усомнилась, у кого из нас двоих детство прошло хуже – у меня или все-таки у него. Да, моя мать не интересовалась моей жизнью и в девяноста девяти случаях из ста просто забывала обо мне, но она по крайней мере не смотрела на меня с таким отвращением, будто сожалела о том дне, когда родила меня.

– А когда ты бросишь пить, дорогая мама? – парировал Линкольн.

Мать Линкольна оскорбленно ахнула, прежде чем опрокинуть в себя то самое вино, которое и стало объектом издевки.

Отцу Линкольна, казалось, все это наскучило. Он откинулся на высокую спинку стула, поигрывая темно-янтарной жидкостью в стоящем перед ним бокале.

– Хватит, Шеннон, – произнес он бархатистым, но опасным голосом, заставив мать Линкольна, открывшую было рот, чтобы продолжить, немедленно замолчать.

Я тоже вдруг выпрямилась. Теперь понятно, почему он добивался успеха в залах заседаний, хотя сама я на таких собраниях никогда не присутствовала. Было в его голосе нечто повелительное, пугающее, отчего, наверное, все и боялись разочаровать его.

Я покосилась на Линкольна, но на него, похоже, голос отца не производил никакого эффекта.

– В конце концов мы же празднуем, – продолжил его отец и бросил быстрый взгляд на один из множества пустых стульев.

– Давненько ты не называл этот день праздником, отец. Снова начал с чистого листа? – непринужденно спросил Линкольн, водя ножом по своей тарелке.

Мистер Дэниелс мрачно усмехнулся, как будто нисколько не возражал против сарказма в тоне сына.

– Я о том, что наконец назначил встречу с правлением, на которой будет объявлено о начале твоей работы в компании. На следующий же день после того, как ты закончишь свою глупую мелкую игру.

Я смотрела то на Линкольна, то на его отца, и не понимала, о чем они говорят. Глупая мелкая игра? Я и представить себе не могла, что кто-то посмеет назвать карьеру Линкольна, самого обсуждаемого хоккеиста в НХЛ, «глупой» или тем более «мелкой», но, похоже, все когда-нибудь случается в первый раз. Стало любопытно, каково это – быть настолько слепым. Видеть перед собой сияющую звезду и полностью ее игнорировать. Это выше моего понимания.

– Вообще-то мы с Монро будем на Багамах. Планируем отпраздновать победу в Кубке Стэнли. Так что, боюсь, я не успею, – холодно отрезал Линкольн.

Ох! Он не упоминал Багамы. Я попыталась вспомнить расписание занятий, хоть понимала, что последую за Линкольном куда угодно.

Линкольн перевел взгляд на меня.

– Сюрприз, – сказал он невозмутимо.

Мать Линкольна, Шеннон, внезапно фыркнула.

– Линкольн, ты, должно быть, шутишь. Она всего лишь ребенок, – когда она произносила слово «ребенок», с ее губ сорвался смешок с ноткой безумия.

Я напряглась. Мне не нравилось, когда меня называли ребенком или говорили обо мне так, будто меня не было в помещении.

– Ее зовут Монро, мама, – прорычал Линкольн, и впервые в его голосе зазвучала агрессия.