Я уже собиралась сесть на кожаные сиденья, но вдруг толпа начала аплодировать. Это звучало и чувствовалось так, будто с неба сорвались первые капли дождя после долгой засухи.

Я замерла, одной ногой уже будучи в машине. Сердце бешено колотилось в груди, и я обвела толпу недоуменным взглядом.

Папарацци аплодировали и поддерживали меня. Те самые люди, которые унижали меня, те люди, которые с радостью разносили ложь и сплетни, которыми Джолетт и Марко пытались запятнать мое имя.

И вот теперь они аплодируют мне, поддерживают так, как никогда раньше.

Я послала всех их и села во внедорожник.

Потому что пошли они все к черту за то, что решили вести себя человечно сейчас.

Двигатель взревел, ровный гул автомобиля успокаивал бушующие в груди эмоции.

По крайней мере, мы ехали в аэропорт. Мне всегда думалось легче за пределами Лос-Анджелеса.

– Хочешь поговорить о том, что она сказала? – наконец спросил Уолкер.

– Нет. Не сейчас, – пробормотала я и перевела взгляд на водителя, который делал вид, что не слушает. На сегодня было достаточно незнакомцев, которые знали все о моей жизни.

Навсегда…

– Мы поговорим об этом, – настаивал он. – Когда вернемся домой.

Я наконец повернулась, чтобы посмотреть на него, вглядеться в его прекрасное, обеспокоенное лицо. Дом. Это все еще мой дом?

Не существует ни единой вселенной, в которой он мог предать меня. Так не может закончиться наша история.

– Она говорила правду? – Слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их обдумать. Мой голос был едва громче шепота, но звенел громко в тесном пространстве машины.

В глазах Уолкера был океан эмоций, его лицо исказилось от внутреннего конфликта, который мешал ему подобрать нужные слова.

– Все сложно, – наконец ответил он напряженным голосом, когда встретился со мной взглядом. – Но нет…

Сложно. Слово отозвалось эхом в моем сознании, как диссонирующая мелодия, которая заставила мое тело дрожать. Гнев, боль, предательство – все это бушевало внутри, пока я пыталась найти ответы в его непроницаемом выражении лица.

Остаток пути до аэропорта прошел в жуткой тишине, напряжение между нами было ощутимо, и оно удушало.

Когда мы сели в частный самолет Линкольна и Ари, также известный как Бабушкины авиалинии, Мэйбл и Эдна встретили нас безалкогольным игристым сидром и печеньем.

– Поздравляем! – закричали они, комок нервов, скрученный в узел в животе никак не хотел испаряться, даже несмотря на веселый настрой бортпроводниц и их свитера с кошачьим принтом. Я выдавила вежливую улыбку и приняла бокал с напитком, но он показался мне странным на вкус.

Мы устроились на своих местах, и самолет взлетел. Мне казалось, что с каждым километром, отделяющим меня от Лос-Анджелеса, будет становиться легче.

Но это путешествие не оправдало моих надежд.

Уолкер попытался поговорить со мной, его голос был нежным. Он дотронулся до моей руки, но я отстранилась, боль в груди была слишком сильной, невыносимой.

– Не сейчас, – прошептала я, мой голос был едва слышен из-за гула двигателей самолета. – Я не могу… пока что.

Он беспокойно нахмурился, но кивнул, на его лице было смятение, которое отражало мое собственное. Тишина между нами была тяжелой от невысказанных слов и вопросов, которые оставались без ответов.

Я начала копаться в своих мыслях, время тянулось ужасно медленно, каждая секунда казалась вечностью.

Как он собирался это объяснить?

– Тебе нужно поесть, – сказал я ей, когда мы зашли в дом. Она ничего не ела этим утром перед слушанием, потому что слишком нервничала. А в самолете я не смог заставить ее съесть печенье Мэйбл.

Ей и ребенку нужна еда, черт возьми.

– Я могу сделать тебе смузи…

– Я не голодна, – пробормотала она и направилась в спальню.

Я последовал за ней… конечно. Куда бы она ни пошла, я всегда пойду туда же.

Оливия вошла в шкаф и, остановившись перед ним, уставилась на свою одежду.

– Что ты делаешь? – спросил я. – Мы можем поговорить сейчас?

– Я думаю, нам стоит немного подождать. Возможно, будет лучше, если я сниму себе квартиру на какое-то время, – проговорила она безжизненно. – Мне, наверное, нужен новый риелтор, потому что тот, к которому я обращалась, был ужасен. – Она посмотрела на меня со злобой во взгляде, – или он тоже часть твоего плана?

Справедливое замечание о риелторе… но что она только что сказала? У меня зазвенело в ушах, и я подумал, что окончательно сошел с ума, потому что она не могла мне сказать, что ей нужно немного личного пространства. Самое дальнее, куда я мог ее отпустить, – другая сторона кровати. Никакого другого «пространства» и быть не может.

– Нет никакого плана, – спокойно сказал я. – Если бы ты просто выслушала меня. Есть крайне логичное объяснение тому, что она сказала.

В ее карих глазах не было блеска, а на лице было полное… опустошение.

Она сняла с вешалки одну из своих любимых рубашек, и я покачал головой.