Поскольку весенние каникулы закончились, Грейсон сегодня должен находиться на занятиях. Что касается меня, мне выдали медицинскую справку, дающую право пропустить еще одну неделю занятий после выписки из больницы. Все профессора прислали мне сообщения с пожеланием скорейшего выздоровления и заверениями в готовности помочь наверстать пропущенный материал по моем возвращении. Так что сейчас сенатор застал меня одну.

Обведя взглядом палату, сенатор берет со стола одну из открыток с изображением цветов.

– От Шона Мередиана, – читает он. – Разве это не хореограф балетной труппы? – интересуется сенатор, но я ничего не отвечаю.

Вздохнув, сенатор откладывает открытку в сторону, а затем подходит к моей койке.

– Как ты себя чувствуешь?

– А вам не все равно? – хмурюсь я.

– Меня привел сюда разговор с моим сыном, – говорит он. – Не все ли мне равно на тебя? Меня мало что волнует, кроме собственной плоти и крови.

Я усмехаюсь, и на лице сенатора появляется тень недовольства.

– Я не думаю, что когда-либо смирюсь с тем, что Грейс предпочел тебя своему будущему.

– Отлично, тогда убирайтесь отсюда. – Я указываю на дверь.

– Конечно, я мог бы уйти, – говорит он, но вместо этого подтаскивает стул поближе к моей койке и садится на него. – Или же я могу объяснить, по какой причине пришел сюда. У меня плотный график, мисс Рис, и занятия благотворительностью в него не входят.

– Возможно, если бы вы занимались благотворительностью, то получили бы больше голосов? – отвечаю я, принимая более удобную позу. – Тем не менее я готова выслушать вас. Пусть это будет проявлением моего любопытства.

– Я знаю, что детектив давит на тебя, дабы вытянуть информацию, которую ты скрываешь. По твоим словам, ты даже не помнишь внешности своего похитителя? – Он приподнимает бровь, явно выражая сомнение в правдивости моих слов.

Глядя на сенатора, я не могу не отметить, что его ухоженность почти комична. Седые волосы, безупречно гладкая кожа, ровный загар и изумительно белоснежная улыбка не вяжутся с его возрастом. На его лбу не появляется ни единой морщинки, даже когда он хмурится. Но, возможно, мне просто никогда не приходилось обращать внимание на это. Неужели все политики выглядят так?

– Все верно, – говорю я. – А что вам сказал Грей?

Сенатор улыбается, глядя на свои ботинки, а затем встречается со мной взглядом.

– Так его называла мать. Она носила его на руках по дому и пела песню, в которой ласково обращалась к нему как к своей маленькой дождевой тучке. Грейсон с детства был полон эмоций и часто плакал. Он позволяет тебе называть его так?

– Если вы не в курсе, то он очень ее любил, – говорю я, чувствуя, как в горле образуется комок.

– Конечно, любил. Она же была его матерью.

Проглатывая ком в горле и стараясь не обращать внимания на жжение в глазах, я опускаю взгляд на свои колени и думаю о том, что мне нужно вернуть Грейсону фотоальбом. Я украла его, так как боялась, что Грейсон просто пользуется мной, но ради меня он бросил одну из самых важных игр сезона, и после того, как Мия похитила меня, отправился на мои поиски, чтобы спасти. Сейчас я действительно верю Грейсону, когда он говорит, что любит меня, хотя мне потребовалось время, чтобы поверить в это.

– Мой сын понимает тебя, – говорит сенатор, оценивающе меня разглядывая. – Он говорит, что ты боишься назвать имя похитителя, потому что он угрожал тебе. Вероятно, он убедил тебя в том, что вернется и лишит тебя жизни. А еще, возможно, твое представление о системе правосудия теперь не самое лучшее из-за нашей истории.

– А возможно, эта угроза распространялась не на меня, сенатор? – замечаю я, продолжая смотреть на свои колени. – Возможно, похититель пытался добиться моего молчания угрозой в адрес Грея, а иначе я бы уже разоблачила преступника? Я никогда не подвергну Грея опасности.

– Послушай меня, Вайолет, – говорит он, наклоняясь вперед и упираясь руками в край кровати, а я поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом. – За это я готов заставить систему нашего правосудия работать в нашу пользу, понимаешь?

– Ей нельзя позволить разгуливать на свободе, – говорю я, чувствуя, как по моей щеке скатывается слеза.

Боже, надеюсь, он говорит правду.

– Ей?

– Мия Джармейн, – шепчу я.

Как же легко я сдаюсь.

Все, что мне остается, – это уповать на благие намерения сенатора. На то, что он заботится о своем сыне настолько, чтобы упрятать ее навсегда. Но его лицо остается пустым, будто он не узнает ее имени. Для меня это все выглядит забавно, учитывая, какую важную роль она играла в моей жизни.

– Она художественный руководитель балета Краун-Пойнт, – добавляю я. – Это она следила за мной, а затем похитила и накачала наркотиками.

– Спасибо, Вайолет, – говорит сенатор, поднимаясь со стула. – Я позабочусь об этом.

Когда он уходит, я откидываюсь на подушку, и на этот раз из моих глаз по-настоящему начинают литься слезы.