— Все, что тебе нужно знать, это то, что теперь твоя долбаная жизнь принадлежит мне. Значит, когда я говорю «прыгай», твой единственный вопрос — как, мать твою, высоко? — грозно произносит он.

Пораженная, я отступаю к стене, выложенной зеленой плиткой. Но Уэст не останавливается. Подходит ближе, пока мы не начинаем дышать воздухом друг друга, и я внезапно теряю дар речи.

— А теперь давай, болтай, — предостерегающе говорит он. — Когда я закончу с тобой, ты горько пожалеешь, что не послушалась.

Мне очень сложно посмотреть ему в глаза, но я заставляю себя. Я не его игрушка и не одна из его безмозглых последовательниц.

— Ты считаешь себя таким крутым, потому что эти придурки падают к твоим ногам? Потому что ты правишь «Сайпресс Преп» железной рукой? Что ж, у меня новость для тебя: я прожила с таким же ублюдком, как ты, всю свою чертову жизнь, Уэст. С тем, кто считает, что чем громче он орет и чем больше дерьма разбивает, когда выходит из себя, тем больше он настоящий мужик. И, чтоб ты знал, его я тоже не боюсь, — огрызаюсь я. — И что бы я, по-твоему, тебе ни сделала, ты можешь либо набраться мужества и сказать мне прямо, либо забыть об этом, — заявляю я. — Но помыкать мной? Заставлять своих прихлебателей делать за тебя грязную работу? Угрожать сжечь это место дотла? Это действия слабака. Ясно?

Я задела его за живое. Судя по пульсирующей у него на лбу вене.

— Итак, какова причина? — вопрошаю я. — Ты готов рассказать мне, что я такого сделала, что взбесила тебя? Или просто продолжим игры, потому что ты слабак?

От пристального взгляда, устремленного на меня, невозможно убежать. Как и от самого Уэста.

— Слабак? — стонет он, бросая мне вызов своим тоном. — Вот, что ты обо мне думаешь?

Глубокий рык заставляет меня замереть. Даже когда между его телом и моим внезапно исчезает расстояние, я не двигаюсь.

Он грубо хватает меня за бедра своими массивными ладонями, но я ничего не говорю, будто не замечаю его прикосновений. Он может повлиять только на ту больную, извращенную часть меня, которая принимает грубость за страсть.

Я молчу и в тот момент, когда его садистская игра становится чем-то бо́льшим.

Тем, чего я никак не ожидала.

Тьма его глаз становится еще более зловещей, на горячих, полных губах царствует ухмылка… А затем эти губы жадно целуют меня.

Жар повсюду, обжигает меня, даже заставляет вспотеть. Мне удается держать руки безвольно опущенными, но это нелегко. Они подергиваются от вожделения, жаждут прикоснуться — и оцарапать чудовище, которое я ненавижу так сильно, что невозможно выразить словами.

И от него так чертовски хорошо пахнет: он явно только что принял душ после своего безоговорочного доминирования на футбольном поле. Нет, меня там не было, чтобы убедиться лично, но я знаю — по-другому и быть не могло.

Я глубоко вдыхаю его запах, и это моя погибель, причина, по которой я не в состоянии протестовать, когда его язык проникает мне в рот. Я ощущаю аромат мяты, и остро осознаю, что подобного мне знать о нем не стоит. Все это неправильно на миллионах уровней, но бороться нет сил. Дело безнадежное. Я безнадежна.

Уэст остервенело облизывает и покусывает мои губы, и это туманит мне голову, почти заставляя забыть, кто я вообще такая. Блеска на губах уже нет, но он еще не закончил поцелуй. В глубине живота зарождается опасное чувство — осознание, что я хочу большего.

Большего от волка, который предельно ясно дал понять, что намерен сделать кое-что покруче, чем просто сдуть мой домик.

Он хочет сравнять с землей весь мой мир.

Медленный, глубокий толчок его бедер навстречу моим раскрывает еще одну тайну. Его член тверд, как камень. И Уэст этого вовсе не скрывает, не стыдится того, что между нами существует не один вид напряжения. Похоть реальна, и в мгновение ока… он все прекращает.

Все.

Звук нашего резкого, учащенного дыхания — это все, что я слышу. Он все еще стоит ко мне вплотную и очень возбужден. Однако в его глазах что-то изменилось. Они мягче, добрее. Он изучает мое лицо в поисках чего-то, что, кажется, не находит… Электрический разряд, возникший так внезапно, так же быстро испепелил нас обоих.

Моя грудь прижимается к его, никто из нас не спешит пошевелиться, что говорит о многом. Но затем, вот так просто, Уэст щелкает выключателем, делая вид, будто ничего не почувствовал. В тот момент, когда он снова становится самим собой, то есть гадким ублюдком, я тоже возвращаюсь к реальности. Поправляя униформу, когда он отступает.

Он по-прежнему Уэст — мой мучитель, мой худший кошмар.

Провожу тыльной стороной ладони по горячим влажным губам, глаза закрываются. Кажется, как бы я ни старалась не становиться своей матерью, с каждым днем я все больше на нее похожа. Я годами наблюдала, как отец издевался над ней. И теперь я позволила Уэсту сделать то же самое.

Он отступает еще дальше, и я даже не смотрю на него. Я и так достаточно себя ненавижу.