– Почему ты так одержим мной, Лукас? Что тебе от меня нужно?! Хочешь трахнуть до беспамятства, пока я не забуду собственное имя?! Сломать окончательно, чтобы я, как послушная собачонка, ползала у твоих ног, вымаливая крохи внимания?! Превратить в безвольную куклу, которую можно тискать, когда тебе вздумается, а потом выбрасывать в тёмный угол?!

– Ты думаешь, это просто похоть, Дана? – я криво усмехнулся и провёл костяшками пальцев по её мокрой от слёз щеке. – Думаешь, я искал тебя по всему миру, тратил миллионы, только чтобы удовлетворить какое-то примитивное животное желание обладать или сломать тебя?

Я прижал её ещё ближе, так что она могла чувствовать, как бешено колотится моё сердце.

– То, что я чувствую к тебе, это гораздо, блядь, больше. Это огонь, что сжигает меня изнутри каждый проклятый день, когда тебя нет рядом… Это грёбаная чёрная дыра в груди, которую можешь заполнить только ты, твой запах, твоё тепло, вкус твоей кожи… и твоя чёртова ненависть. Даже она нужна мне, как наркотик, без которого начинается ломка! Если это не любовь, то я не знаю, что это, чёрт возьми!

Она с трудом сглотнула, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Лукас… это… нездоровые чувства. Это безумие.

– Да, это больная и извращённая любовь. Любовь, которая заставляет меня терять последние остатки рассудка, которая превращает меня в зверя, готового разорвать любого, кто посмеет встать между нами! И эта любовь, Дана, требует тебя всю, без остатка! Каждую чёртову частичку твоего упрямого и непокорного существа!

Мои пальцы снова сжались на её затылке, заставляя её смотреть мне в глаза.

– И рано или поздно ты полюбишь меня, Дана. Так же сильно, как и я тебя. Потому что ты создана для меня, мой непокорный ангел.

Десять. Чёртовых. Часов. Я провёл их в этом металлическом гробу, запертый рядом с ней. Каждая секунда растягивалась в пытку, потому что я не мог даже, блядь, прикоснуться к ней так, как требовало всё моё естество. Это была изощрённая пытка, от которой темнело в глазах, а в паху нарастала тупая, ноющая боль, требующая немедленного освобождения.

Её запах – тонкий, едва уловимый, но такой, блядь, манящий – дразнил ноздри, заставляя кровь стучать в висках. Каждый раз, когда она случайно касалась моей руки или плеча – а это, чёрт возьми, случалось непростительно часто в тесноте этого сраного салона, – по всему телу, от макушки до пяток, пробегал электрический разряд. Мышцы мгновенно каменели, скулы сводило так, что челюсть начинала болеть, а руки сами собой сжимались в кулаки.

Я хотел её чертовски, блядь, сильно. Жаждал её, до сумасшествия, до помутнения рассудка. Буквально вцепиться в неё, как зверь, сорвать эту лёгкую ткань, что скрывала её тело от моих голодных глаз. Впиться зубами в её губы, в нежную кожу на шее, там, где соблазнительно билась тоненькая жилка. Почувствовать, как её податливое, горячее тело обмякает и выгибается подо мной, услышать её стоны и крики – от того острого удовольствия, которое я собирался ей доставить, – и эти звуки принадлежали бы только мне. Наконец-то, блядь, заявить на неё свои права так, чтобы ни у кого, и в первую очередь у неё самой, не осталось и тени сомнения, кому она теперь принадлежит.

Но даже сквозь туман помутнённого от желания рассудка, я отдавал себе отчёт в том, что Дане это точно не придётся по вкусу. Не сейчас. Не так. Не наспех, грубо, зная, что за тонкой перегородкой этого сраного бизнес-джета сидят мои братья, и каждый шорохи вздох будет слышен. После всего того дерьма, через которое ей пришлось пройти, унижений и боли в грёбаном рабстве, я не имел права добавлять к этому ещё и такой опыт. Да и сама перспектива того, что звуки её удовольствия, предназначенные только для моих ушей, будут доступны кому-то ещё, пусть даже самым близким людям, вызывала во мне такую волну слепого, собственнического раздражения, что желваки снова начинали ходить ходуном под кожей, а в груди поднимался глухой рык.

Поэтому, едва колёса джета коснулись взлётной полосы аэродрома, и мы наконец оказались на родной земле, первое, что я сделал, – это, не оборачиваясь, рявкнул на братьев:

– Не беспокойте нас несколько дней. Вообще. Никаких, блядь, звонков и сообщений. Ни по какому поводу. Ясно?

Парни, не дураки, всё поняли без лишних слов. И слава богу, потому что объясняться у меня не было ни сил, ни желания. Через пару минут их машины быстро уменьшались на дороге, пока не превратились в едва различимые точки.