— Её звали Ира, — начинает Савва негромко, голос его звучит так, будто он продирается сквозь наждачную бумагу. — Пару лет назад она стала «проектом» Чумного Доктора. Помнишь того парня, который вытаскивал девчонок из огня?

— Денис, — коротко киваю я, прекрасно понимая, что анонимность масок более не имеет смысла.

Он кивает на портрет светловолосой лучистой девочки.

— Она была... чистой. Училась в консерватории, на скрипке играла. Знаешь, такая типичная «тургеневская девушка», которая верит в вечную любовь и в то, что добро всегда побеждает. Чумному Доктору тогда выпало задание на сезон: «Невинность». Ему нужна была девственница, причем такая, которую не нужно ломать силой. Нужен был высший пилотаж — добровольная сдача.

Савелий стряхивает пепел прямо на сухую землю. Его сосредоточенный хмурый взгляд прикован к датам на плите, куда сама я стараюсь не смотреть.

— Он нашел её у входа в универ. Она шла со скрипичным футляром, такая легкая, нелюдимая. Ни подруг, ни шумных компаний. Идеальная мишень. Доктор не стал нападать в подворотне. Он стал её «загадочным другом» в сети. Месяцы переписки, разговоры о Шостаковиче, о душе, о смысле боли. Он создал для неё идеальный мир, в котором был единственным, кто её понимает.

Меня снова начинает мелко трясти. Обхватываю себя за плечи, неровной походкой приближаясь к скамейке, и осторожно опускаюсь рядом с Савелием, уставившись пустым взглядом на искусственный белый цветок, торчащий из бугорка земли.

— Она влюбилась не в человека, Мила. Она влюбилась в ту иллюзию, которую он ей скормил.

— Прямо, как ты мне? — не в силах сдержать укор и едкий смешок.

Савва на мгновение замолкает, но пропускает мой комментарий.

— И когда он пригласил её на «закрытый вечер», чтобы наконец встретиться вживую... она полетела туда, как мотылек на огонь, — с тяжелым вздохом делает очередную затяжку и выпускает в темноту неба густой серый дым. — Только в Клубе она увидела маску вместо лица. Испугалась? Конечно. Хотела уйти после первой же ночи? Да. Но якорь уже был заброшен. Она любила его, понимаешь? Точнее, не его, а его отношение к себе, как она полагала, искреннее. Даже, не видя его лица. Даже когда он начал вовлекать её в игры, она оправдывала его. Думала, что это его «темная сторона», которую она, святая душа, обязательно исцелит.

Савелий с силой прокручивает между пальцев окурок, стряхивая на землю рыжие искры и туша остатки прямо подушечками.

— Она была похожа на тебя. Тоже вечно спорила, тоже жаждала справедливости, пыталась бунтовать. Доктор… Денис поступил... по-своему благородно. Свое главное задание — лишение её невинности — он провернул так, что она ничего не заподозрила. Это было похоже на самое красивое свидание в её жизни. Свечи, вино, нежность. Она думала, что это любовь. А на самом деле за зеркалом стояли камеры, и всё это записывалось для «почтенной публики». Это и стало его ключевой ошибкой. Будь он грубее, или прояви силу, что-то могло бы быть по-другому... А когда сезон закончился, Денис велел ей забыть его и всё, что там происходило. Тут она и сломалась окончательно. Она была обижена, разбита… И пошла в полицию.

— И что? — мой голос срывается на хрип. Я уже знаю ответ, но мне нужно, чтобы он это произнес.

— И то, — Савелий горько усмехается. — У Клуба везде свои люди. Заявление не дошло до протокола. Зато дошло до организаторов. В наказание за её длинный язык её родителям отправили то самое видео. Фильм с её участием. Пошлый, откровенный, снятый с лучших ракурсов. И пригрозили, что следующая копия уйдет в сеть.

Луч фонарика дрожит в его руке. Я смотрю на робкую улыбку Ирины на фото и чувствую, как меня начинает тошнить.

— В этом видео всё выглядело как её абсолютная воля, — продолжает Савва. — Никакого принуждения. Она сама тянулась к нему, сама просила. Ира пыталась оправдаться, но... её отец оказался военным старой закалки. Честь мундира, все дела. Говорят, он её ударил. Сказал, что она позорит фамилию и больше им не дочь. Что лучше бы она не рождалась.

Савелий выключает свет, и мы погружаемся в кромешную темноту.

— А дальше её нашли повешенной в туалете студенческой общаги. Прямо на ручке двери. Грязно, некрасиво... В мучениях. Она умирала долго, Мила. Достаточно долго, чтобы понять, что её «единственный друг» и был её палачом.

Я нервно заламываю пальцы, пытаясь избавиться от онемения в руках. Кладбищенская тишина теперь кажется мне криком.

— Теперь ты меня хоть немного понимаешь? — Савелий резко разворачивается ко мне. Я не вижу, но улавливаю его очертания и частое дыхание на своем лице. — Ты для них — просто следующая Ира. Я не хотел, чтобы ты висела на ручке двери. Я хотел, чтобы ты меня ненавидела, но была жива. В этот раз от нас ничего не зависело. Ни от меня, ни от тебя. Ты просто бы стала жертвой Марка, хотела бы ты этого, или нет.