— Живой, — выдыхаю я облегченно весь воздух из легких, отступая, чтобы впустить его.

Мы проходим на кухню. Я ставлю чайник, просто чтобы занять руки, которые предательски трясутся. Савва опускает цветы на стол и тяжело садится на табурет, подпирая голову руками.

— Почти всех отпустили, — говорит он хрипло, его голос звучит так, будто он не разговаривал неделю. — Маркс парой человек остался на опознание... там нужно подтвердить личность отца. Дениса и Костю тоже отпустили под подписку.

— И всё? Вот так просто? — я замираю с чайником в руках. — После того, что там произошло? Пожар, запертые люди, всё это...

Савелий поднимает на меня взгляд. В его глазах пульсирует та же тревога, что и в моей душе.

— Да, стрёмно. Слишком гладко. Будто кто-то сверху дал команду «замести под ковер». Видимо, репутация тех, кто выжил, стоит дороже, чем справедливость для тех, кто сгорел. Но мне сейчас плевать на них, Мила. Совсем плевать.

Он внезапно встает, делает шаг ко мне и, прежде чем я успеваю что-то сказать, медленно опускается на колени прямо на кухонный линолеум.

— Савва, ты что... встань сейчас же! — я тянусь к нему, но он перехватывает мои ладони, сжимая их в своих — горячих и сухих.

— Нет, — он качает головой, и я вижу, как на его ресницах дрожит влага. — Пожалуйста, дай мне сказать. Я не Пьеро. Я не «мастер». Я просто трус, который слишком долго прятался за фарфоровой маской, потому что боялся, что если я сниму её, от меня ничего не останется.

Он прижимается лбом к моим рукам, и я чувствую, как его плечи начинают мелко подрагивать. Этот сильный, опасный, сложный мужчина сейчас кажется мне маленьким ребенком, который наконец-то нашел дом.

— Прости меня, — шепчет он сломлено, каждое слово дается ему с трудом. — За то, что следил за тобой. За то, что втянул в это дерьмо. За то, что позволил тебе увидеть меня таким... грязным. Я каждую секунду в зале умирал от страха за тебя. Я готов был перерезать им всем глотки прямо там, лишь бы ты не смотрела на меня с этой ненавистью.

Он поднимает голову, и я вижу в его глазах такую обнаженную, кричащую уязвимость, что у меня перехватывает дыхание.

— Я люблю тебя, Мила. Я полюбил тебя еще тогда, когда ты такая живая и воздушная оставила мне на стакане сердечко… и я ненавидел себя за это. Ты была единственным светлым пятном в моей серой, заплесневелой жизни. Ты — моя свобода. И если ты сейчас скажешь мне уйти, я уйду. Но знай: я никогда не перестану за тобой следить. Без взлома личной жизни… Просто. Со стороны.

Я смотрю на него сверху-вниз, и весь мой гнев, вся моя обида испаряются, оставляя только щемящую нежность. Запускаю пальцы в его растрепанные волосы, притягиваю его голову к своему животу.

— Ты дурак, Савелий, — шепчу я, сглатывая слезы. — Но ты мой дурак.

Мы молчим, и только свист закипающего чайника нарушает эту тишину, которая больше не кажется липкой. Теперь это тишина после бури. Мы всё еще в пепле, но, кажется, мы действительно начинаем дышать.

Недолгую идиллию нарушает вибрация в заднем кармане его джинсов. Савва нехотя тянется рукой к смартфону и, не отлепляясь от моего живота, принимает звонок.

— Да, — глухо выдыхает в трубку.

— Марка закрыли, — слышу взволнованный голос на том проводе…

Арлекин

Лампа над столом гудит — низко, раздражающе, прямо ввинчиваясь в череп. В кабинете воняет несвежим чаем и дешёвым табаком, от которого першит в горле, всё ещё обожжённом вчерашним дымом. Я сижу на жёстком стуле, чувствуя, как затекшая спина молит о пощаде, но держу осанку. Маски нет, но моё лицо — всё ещё застывший фарфор.

Подполковник напротив меня — массивный мужик с лицом цвета варёной колбасы — вальяжно откидывается на спинку кресла. Он смотрит на меня не как на подозреваемого, а как на досадную помеху в своём расписании.

— Ну что, Марк... как прошли игры? — спрашивает он голосом, в котором сквозит ленивое любопытство.

Я даже не моргаю. В голове пусто и звонко, словно в разбитом колоколе.

— Не понимаю, о чём вы, товарищ подполковник. Какие игры? В приставку? Вчера не играл, был занят.

— Да брось ты, — он усмехается, подаваясь вперёд. Его локти тяжело ложатся на полированный стол. — Рассказывай. Мне же интересно. С огоньком вышло, а?

Я смотрю на него, стараясь не выдать охватившего меня омерзения.

— Что именно рассказывать? Я всю ночь был с девушкой. Можете проверить. Она подтвердит каждое моё движение.

Мужик вдруг меняется в лице. Веселье исчезает, обнажая что-то скользкое и холодное.