Я закрываю глаза, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с моим. Мы оба сегодня превратились в пепел. Но, возможно, из этого пепла мы сможем построить что-то новое. Или окончательно сгореть вместе.

— Что ты почувствовал, когда… Когда впервые это делал? — утыкаюсь носом в изгиб шеи, ловя губами, бьющуюся под кожей, вену.

— Мне было восемнадцать, когда отец Марка впервые нас привёл на игры, — нехотя отвечает он, выстукивая пальцами замысловатый мотив на моей спине. — Мы не особо выкупали по началу, что там такое происходит. Но это казалось будоражащим… Представь двух молокососов, на глазах у которых ползают полуголые девицы и вытворяют такое, что не часто увидишь и в порнухе…

— А когда ты понял…?

— Целиком осознал, когда мой первый «проект» разревелась, стоя передо мной на четвереньках, когда увидела пишущую камеру…

Горло стягивает от неприятного горького ощущения.

— И что…?

— Я отказался, естественно, на тот момент от испытания… Именно тогда мне и показали, что отказываться не стоит. Собственно, тогда же я и узнал, что могу не дышать под водой ровно тридцать две секунды… Потом начинаю захлебываться, — в комнате повисает напряженная тишина. — Девушка, если тебе интересно, тоже больше не сопротивлялась. Её подсадили на «колеса». Остальные, у кого появлялись мысли о бунте, быстро понимали, что лучше попытаться расслабиться и получить удовольствие, чем быть овощем, что не принадлежит себе ни мыслями, ни телом… Но, некоторые, кстати, вовсе не были против запрещенки... Парни специально выбирали таких, чтобы было проще.

— А твои родители, — нервно прикусываю губу, осознавая, что задеваю больную тему. — Отец… Он тоже в этом участвовал?

Между нами повисает долгая тяжелая пауза.

— Не знаю, — ровно отвечает Савва. — Я пытался узнать у отца Марка, но имя моего собственного для него что-то вроде красной тряпки для быка…

Спокойствие нарушает резкий звук сигнала смартфона.

— Да, — недружелюбно рявкает Савва.

— Я тоже не рад тебя слышать, — доносится из динамика приглушенный голос Марка. — Жду тебя у себя, надо обсудить, как себя вести. В двенадцать часов нас ждут в участке, мне только что сообщили о гибели отца.

Савелий

Я выхожу из машины, и холодный утренний воздух тут же пробирается под куртку, напоминая о том, что ночь закончилась, а ад — нет. Дом Марка выглядит как обычно: пафосный новодел с претензией на аристократичность, обнесенный забором, за которым можно спрятать пару небольших армий.

Внутри пахнет дорогой кожей и пустотой. Марк жил здесь вдвоем с отцом — если это можно назвать «жизнью». Его мать свалила в закат еще когда мы были подростками. Получила чемодан денег, подписала бумаги о неразглашении и улетела в Ниццу, не оборачиваясь. Она не звонила на дни рождения, не присылала открыток. Просто взяла отступные за свою свободу и право не видеть, во что превращается её сын. Марк никогда об этом не говорил, но я видел, как он смотрит на женщин: с ожиданием предательства, зашитым под корку.

На втором этаже, в просторном кабинете с панорамными окнами, уже собрались все парни. Без масок они выглядят просто как измотанные студенты обычного университета, если не смотреть в глаза. В глазах у каждого — тлеющие угли вчерашнего пожара.

— Явился, Савушка, — Марк сидит в массивном кожаном кресле своего покойного отца, закинув ноги на стол. Его лицо серое, под глазами залегли тени, но язык всё такой же острый. — Думал, ты решишь до обеда полировать свои фарфоровые слезы.

— Заткнись, Марк, — я прохожу в центр комнаты, игнорируя его выпад. — Есть новости?

— Новости? — брат криво усмехается, в этой ухмылке больше боли, чем злости. — Организаторы... наши «дорогие предки»... не выжили. Ни один. Пожарные нашли почти всех в амфитеатре. Двери заклинило, система пожаротушения почему-то «дала сбой». Некоторых нашли в коридоре, когда кто-то из охраны снаружи додумался в этом кипише открыть вручную. Но было уже поздно. Какая ирония, да? Люди, которые строили клетки, сгорели в самой большой из них.

В комнате повисает тишина. Такая тяжелая, что кажется, её можно потрогать. Мы все понимаем, что произошло. Это не просто несчастный случай. Это финал династии. Грязной, порочной, державшей нас за горло годами. Тяжело ли это? Да. Но это та тяжесть, которая освобождает.

— Выжившие среди зрителей есть? — спрашиваю я, прислонившись к косяку.

— Практически все из гостевого зала успели выскочить, но они в неведении, просто пришли потусить, — подает голос Денис — «Чумной доктор». Он сидит за ноутбуком, его пальцы нервно барабанят по крышке. — Но есть два человека из тех, кто делал ставки. И вот тут у нас проблема. Они могли видеть нас без масок, когда начался хаос. Догадки, слухи — это ерунда, их к делу не пришьешь. Но если начнут рыть записи с камер…