— Господи Иисусе! Прекрати это делать, — рявкаю я, затем резко распахиваю дверь и замираю.

Бёрн выгибает брови, насмехаясь:

— Что-то не так с твоим дверным звонком?

— Нет, с моим дверным звонком все в порядке. У тебя проблемы с пальцем?

— Ты не открывал.

— Я был занят, — отвечаю я.

Он усмехается, глядя на мое полотенце.

— Вижу.

— Что такого важного?

— А ты меня не впустишь?

Я ворчу:

— Ладно, входи. — я отступаю.

Он входит в прихожую, закрывает дверь и машет передо мной книгой, заявляя:

— Я принёс кое-что для тебя и твоей жены.

Моё нутро сжимается. Я не люблю сюрпризы от Преисподней. Может, когда-нибудь привыкну, но сейчас я им не доверяю. Поэтому я осторожно спрашиваю:

— И что же это?

— Это законы, которые написал твой отец.

Моя грудь сжимается, а сердце колотится быстрее. Я ошеломлённо смотрю на книгу.

Он снова трясёт ею, как приманкой, спрашивая:

— Ну, не хочешь узнать, какие законы он для нас установил?

Я смотрю на него, признаваясь:

— Даже не знаю, хочу ли. Похоже на ловушку.

Он щурится.

— Никакой ловушки, сынок.

— Точно? Ты в этом уверен? — спрашиваю я.

— Конечно. Зачем мне тебя обманывать?

— А почему бы и нет?

В его глазах появляется боль.

— Ты правда так обо мне думаешь?

Я молчу.

Он скрещивает руки на груди.

— Разве не я прикрывал твою спину все это время?

— Разве? — спрашиваю я, все еще с подозрением.

Гнев вспыхивает, заменяя боль. Он указывает на меня.

— Да. И твой отец был бы разочарован, увидев, что ты сомневаешься в моей верности, когда мы были так близки.

Я выпалил:

— Это ты говоришь, что были близки.

— Мы были близки, — настаивает он строгим тоном.

Я пристальнее изучаю его и спрашиваю:

— Тогда почему моя мать тебя не знает?

Его глаза расширяются.

— Ты спрашивал её обо мне?

Я качаю головой.

— Нет.

— И правильно. Ей не нужно знать. И тебе не стоит её спрашивать.

— Почему это?

— Потому что не стоит вовлекать маму в дела, в которые ей не следует вмешиваться, — утверждает он.

— То есть в книге ничего такого, о чём знала бы мама? Мой отец никогда даже не заикался обо всем этом? — спрашиваю я, не в силах поверить, и хватаю книгу.

Он колеблется.

Холодок пробегает по моей спине.

— А. Значит, есть что-то, о чем она знает?

Он пожимает плечами.

— Я не знаю, что происходит в браке.

Я усмехаюсь.

— Правда? Странно, почему-то кажется, ты многое знаешь о моём.

Он морщит лоб.

— Нет, не знаю, сынок.

Я молча сверлю его взглядом.

Он сдаётся первым:

— Вот правила. Вам с Зарой нужно выучить их наизусть. Их написал твой отец. У каждого закона есть причина, и будут моменты, когда эти правила вступят в силу. И однажды вы поймёте, зачем они нужны.

— Снова загадки, — огрызаюсь я.

— Я тебя обидел, дружище? — спрашивает он.

Я просто смотрю на него.

Он добавляет:

— Кажется, ты сегодня на меня зол.

Я думаю о его вопросе, затем вспоминаю все свои взаимодействия с ним. У меня нет причин злиться на Бёрна. Поэтому я извиняюсь.

— Мне жаль. Ты просто застал меня в неподходящее время.

— Правда? — Он смотрит на мое полотенце и отступает, ухмыляясь. Он говорит: — Извини. Ладно, сынок, наслаждайся медовым месяцем, пока можешь.

— Пока могу? — переспрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Конечно. В начале все трахаются как кролики. Потом жизнь вмешивается.

Я выпятил грудь, заявляя:

— Мой член не сдастся.

Веселье наполняет его глаза. Он усмехается.

— Надеюсь, ты единственный человек, который может подтвердить это утверждение, сынок. Если у тебя есть какие-то вопросы, дай мне знать. — Он поворачивается и уходит.

Я смотрю на книгу. Обложка чёрная, с тиснением черепа и цветов в золоте.

Открываю её, пролистываю страницы, затем закрываю дверь.

Зара выходит с полотенцем на голове и в шелковом халате, спрашивает:

— Кто это был?

— Бёрн.

Она склоняет голову.

— Кто такой Бёрн?

У меня внутри все оборвалось. Я понимаю, что никогда не говорил с ней о Бёрне. Она, должно быть, не знает, кто он.

Она вздыхает.

— Шон, только не говори, что ты опять собираешься от меня что-то скрывать. Нас обоих посвятили в Преисподнюю. Между нами не должно быть тайн.