Что-то в его голосе заставляет меня немного сбавить обороты. Поэтому я признаюсь:
— Постоянно слышу про посвящение, но понятия не имею, что это такое и что это значит.
Он кивает.
— Так и должно быть. Но скоро все встанет на свои места.
— Конечно, так и будет, — ворчу я, раздраженный всеми его ответами, которые, похоже, ни к чему не ведут.
Его лицо озаряется. Он поднимает палец.
— Давай не забывать, зачем я здесь, дружище.
Я вопросительно приподнял брови.
— Сегодня ночь посвящения. Это конец одной эпохи и начало новой. Все, что тебе нужно сделать, это принять это. — Его голос становится ниже: — Но если не примешь, другого посвящения не будет.
Мурашки покрывают мои руки.
— Конец какой эпохи? — спрашиваю я.
— Я не могу сказать.
— Ну конечно, не можешь, — усмехаюсь я, чувствуя, как сердце стучит быстрее.
Он внимательно меня изучает, затем объявляет:
— Выбранный тобой путь — посвящение колец.
Саркастическим тоном я усмехаюсь:
— Мне что, придется прыгать через горящие обручи?
Его губы дергаются.
— Или, может быть, сыграть несколько раундов в метание колец?
Он игнорирует мои насмешки и сообщает мне:
— У каждого свое посвящение.
— И?
Он строго смотрит на меня.
— Твое — это кольца. Двенадцать женщин встанут перед тобой. Одна из них будет твоей.
Желудок сжимается в комок.
— Я не насилую женщин, — рычу я.
Он держит руки в воздухе.
— Эй, эй, эй! Никто и не говорил о насилии.
Я показываю на него и говорю:
— Ты только что сказал, что есть двенадцать женщин, и одна будет моей.
— Да. Ты выберешь ее.
— Выбрать ее для чего? Неужто каравай водить будем? — спрашиваю я, и мой желудок сжимается еще сильнее.
— Чтобы она стала твоей. Навсегда, — резко говорит он.
— Конечно. — Я усмехаюсь.
Сердитым тоном он продолжает объяснять:
— Ты женишься на ней. Вы скрепите клятву кровью. Пути назад не будет.
— Ты шутишь.
— Нет. И тебе не советую, — предупреждает он.
Я сжимаю кулаки по бокам, и меня переполняет новый приступ ярости.
— Я не женюсь ни на ком. Тем более на женщине, которую даже не знаю, — настаиваю я.
— О, еще как женишься. Ты узнаешь ее, когда встанешь перед ней. Но будь осторожен.
— Осторожен с чем?
Он оглядывается через плечо, хотя вокруг никого нет.
— Ты сможешь закрепить ее за собой, только если у тебя будет причина, по которой она примет твою заявку. Потому что один из мужчин останется ни с чем. А ты, сын, не захочешь быть этим мужчиной, — продолжает он.
По спине пробегает холодок. Я пытаюсь осмыслить его слова. Но чем больше думаю, тем сильнее злюсь.
— Мне так надоели эти «ответы», которые ничего не объясняют! Они только порождают новые вопросы, — бросаю я.
Он подносит палец к моему лицу и резко приказывает:
— Послушай меня, парень. Ты унаследовал право занять трон, но твоё место за столом не высечено в камне. Оно должно принадлежать тебе, но ты сам должен его забрать.
У меня голова гудит от слишком большого количества вопросов.
В голосе Бёрна проскальзывает тревога:
— Шон, это место принадлежало твоему отцу, а теперь оно предназначено тебе. Но здесь всегда идет борьба, и ты не можешь позволить кому-то другому одержать победу. Я ясно излагаю.
— Нет. Я вообще ничего не понимаю. Я не знаю, во что был вовлечен мой отец. И я не собираюсь сегодня жениться на какой-то незнакомке, кем бы она ни была, — заявляю я.
Он тычет в меня пальцем, настаивая:
— Ты женишься. Когда придет время, ты это сделаешь. Если нет, твое место займет другой, и тогда у нас будут проблемы.
— Какого рода проблемы?
— Тех, которых твой отец не хотел бы, — отвечает он.
В горле встает ком. Я пытаюсь его проглотить, но это кажется невозможным.
Его голос становится мягче, но в нем чувствуется отчаяние.
— Шон, у твоего отца отняли все. Я пережил это и ждал десятилетиями этого момента. Ты должен занять его место.
Когда я пытаюсь что-то сказать, голос предательски дрожит. Я прочищаю горло и пробую снова.
— Что будет, если я откажусь?
— Как я уже сказал, его место займет кто-то другой, а мы этого допустить не можем.
— Почему? Что произойдет?
Он закрывает глаза и качает головой. Морщины вокруг его глаз углубляются.
— Мы не можем этого допустить, Шон.