— Да, но каким-то образом она узнает куски правды. Она должна услышать это от тебя, а не от кого-то другого.

Он пристально смотрит на меня.

Мой пульс учащается.

Наконец он говорит:

— Финция. Наверное, она и отравляет тебе разум.

— Нет, это не так!

Папа цедит сквозь зубы:

— Её отец был мерзким Абруццо. Он отнял жизнь у моей сестры.

— Как он это сделал? Ты даже не знал, что она мертва до этого! — возмущаюсь я.

Еще одна вспышка боли вспыхивает на его острых чертах, прежде чем гнев возвращается. Он рычит:

— Он её обрюхатил. Заставил ее влюбиться в себя. Он сделал ее частью этой семьи — семьи, где ей приходилось скрывать свою родную кровь, текущей в ее жилах!

Слеза течет по моей щеке. Я качаю головой, утверждая:

— Не все враги.

— Ты не знаешь, кто враги, — резко говорит он.

— А ты всегда знаешь? — спрашиваю я.

Он указывает на меня.

— Ты не была частью моего прошлого или того мира. И я не хочу, чтобы ты имела к этому какое-либо отношение! Кто бы ни пытался втянуть тебя в это, мне нужно знать.

Я встаю и поднимаю подбородок.

— Никто меня ни во что не втягивает.

Он поворачивается к маме.

— Это должен быть Шон.

Меня переполняет ярость. Я взрываюсь:

— Это неправда! Шон только и делает, что защищает меня, и если ты думаешь иначе... тебе должно быть стыдно.

— Зара, не говори с отцом в таком тоне, — ругает ее мама.

Я поворачиваюсь к ней.

— Ты не лучше. Ты покрываешь его секреты. Ты позволяешь ему играть роль предателя, а потом убиваешь тех, кто делает то же, что и он.

— Зара! — восклицает мама.

Папа рычит:

— Ты не знаешь, что делают предатели.

— А что делаем мы? — спрашиваю я.

— Мы? — спрашивает он, пристально глядя на меня своими темными глазами.

Я замираю.

— Моя прекрасная figlia, что ты наделала? — в его голосе слышится страх.

Грудь сжимается. Я качаю головой и вру:

— Ничего.

Что-то в его глазах говорит мне: он знает.

Он знает, что я убивал людей.

— Зара, — он тянется к моей руке, но я отдергиваю ее.

— Мне пора идти, — я вскакиваю и направляюсь к двери.

Он следует за мной, мама следует за ним, требуя:

— Зара, я хочу знать, что ты имела в виду.

Я поворачиваюсь к ним лицом.

— Я имела в виду, что мы с ним одинаково не умеем прощать и отпускать. Но я учусь. И ты ошибаешься насчёт Финции, папа.

— Нет, — настаивает он.

— Да. Но знаешь, что хуже?

Он выгибает бровь.

— Она скучает по тебе.

Он вздрагивает, затем выражение его лица становится каменным.

Слеза скатывается по моей щеке, и я добавляю:

— Она помнит тебя.

Он сжимает челюсть и отводит взгляд, тяжело моргая.

— Она совсем одна, — добавляю я.

Папа ничего не говорит и не смотрит на меня.

Я вытираю лицо, заявляя:

— Мне пора. — Я нажимаю кнопку лифта.

— Зара...

— Я не могу остаться, мам, — прерываю ее, входя в лифт.

Я забываю написать сообщение Калоджеро и выхожу из здания.

Он подъезжает, и я проскальзываю на заднее сиденье, прежде чем он успевает выйти из внедорожника. Он волнуется:

— Мисс Марина, вы должны писать мне.

— Я забыла. Пожалуйста, отвези меня домой.

Он вздыхает, затем едет ко мне домой, читая мне лекцию о безопасности.

Я смотрю в окно и стону.

— Не ко мне. К Шону.

— Да, мэм. — Он разворачивается и везет меня в квартиру Шона. Он провожает меня, и я не спорю, слишком измученная, чтобы вести еще одну проигранную битву.

Когда я захожу внутрь, открываю бутылку вина. Я устала, выжата морально и эмоционально растеряна. Я ненавижу то, что у меня больше нет прежней связи с родителями.

Меня разрывает оттого, что папа даже не может представить, что Валентина, хороший человек, только из-за фамилии её отца.

Я наливаю себе вино, потом несу его на диван. Сворачиваюсь, делаю глоток и ставлю его на стол. Сползаю вниз, сжимая подушку.

В какой-то момент я засыпаю.

— Эй, душа моя, — голос Шона тихий.

Я усиленно моргаю.

Уже темно, свет города льётся сквозь окна.

— Привет, — отвечаю я.

Его пальцы гладят мою щеку.

— Пора в кровать.

Я сажусь.

— Который час?

— Уже поздно. Пошли, — он подхватывает меня на руки и поднимает с дивана.

Я зарываюсь головой ему в шею, вдыхая его запах.