Я немного подаюсь вперед и упираюсь руками в спинку кровати, чтобы восстановить равновесие. И я чувствую себя так, будто мое тело остается живым лишь в тех местах, в которых он соприкасается со мной. Я теряю рассудок от удовольствия, когда он начинает сосать мой клитор. И вскоре невероятный оргазм сотрясает мое тело. Крейтон поворачивается так, что я оказываюсь лежащей на спине. Он встает и сбрасывает брюки и трусы. Потом раздвигает мои ноги и притягивает меня к себе. И, наконец, его твердый член входит в меня.

Обессиленная после испытанного наслаждения, я могу лишь обхватить его за плечи и крепко держаться, пока он резкими движениями входит и выходит из меня. По моему телу пробегает дрожь, и вскоре еще один оргазм заставляет меня застонать.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем он со стоном замирает, достигнув пика наслаждения. Может быть, тридцать секунд, а может быть, тридцать минут. Моя способность оценивать ход времени уступает моей способности испытывать наслаждение.

Он все еще нависает надо мной, и струи пота стекают с его тела, смешиваясь с моим потом. И в этот момент я решаю, что до тех пор, пока он не представляет угрозы моей карьере, я буду следовать его правилам, если он позволит мне снова и снова переживать такие ощущения.

И так начинается моя привязанность к Крейтону Карасу.

Я, разумеется, уже бывала в Нью-Йорке, но прилететь на личном самолете – это не то же самое, что прибыть коммерческим рейсом или приехать на экскурсионном автобусе. Как и в Лас-Вегасе, мы приземляемся на частном аэродроме и выходим на взлетно-посадочную полосу, где нас уже ожидает «Бентли» с затененными окнами и стоящим рядом шофером.

Короткая поездка до Манхэттена проходит без происшествий. Крейтон разговаривает по телефону, отвечает на письма в электронной почте, и, по всей видимости, на время забывает о моем присутствии. Но меня это не огорчает, потому что я тоже погружаюсь в свои мысли. Мне нужно написать шесть песен за три недели. Я понятия не имею, что запланировал Крейтон на эту пару дней в Нью-Йорке, но я постараюсь выкроить время для работы, если смогу.

Как и в первый раз, когда я попала в Нью-Йорк, огромные небоскребы, растущие из асфальта, вынуждают меня чувствовать себя крохотной мошкой. И люди, спешащие по своим делам – даже в полночь, – движутся деловито, намереваясь быстрее оказаться там, где им нужно. Машина замедляет ход у высокого ярко освещенного здания. И я понятия не имею, где мы находимся относительно отеля «Плаза», но, полагаю, это не имеет значения. Я замечаю лишь часть адреса, выложенного золотыми буквами над вращающимися дверями, – Пятая авеню.

Крейтон убирает свой телефон, открывает дверцу лимузина, выходит наружу и протягивает мне руку. Я беру его за руку, размышляя над тем, не встретит ли нас снова толпа репортеров. И действительно, несмотря на поздний час, камеры щелкают и ослепляют нас вспышками, пока мы идем к дверям. Но на этот раз Крейтон даже не замедляет шаг. И они не подходят ближе к нам, и это меня удивляет, пока я не замечаю охранников, стоящих поблизости.

Швейцар открывает перед нами стеклянную, отделанную золотом дверь, и Крейтон благодарит его, обратившись к нему по имени. То, что он знает имя этого человека, заслуживает моего полного одобрения. Поднявшись вверх на скоростном лифте, мы заходим в пентхаус, что меня совсем не удивляет. Он огромен, особенно по нью-йоркским меркам.

Комната, в которой мы оказались, изобилует темным деревом и мрамором, а лежащие на полу ковры гармонируют с бело-серыми стенами. Но главное в этой огромной гостиной – стеклянная стена, открывающая вид на город. И вид этот поразителен даже в темное время суток. Это очень мужская комната, в которой много черной кожи и стекла. Единственные красочные пятна, по большей части голубые и красные – картины на стенах и несколько подушек.

Пораженная, я не решаюсь войти в комнату в сапогах, но Крейтон не разделяет моей нерешительности. Он тянет меня за собой.

– Тебе будет здесь удобно следующие несколько дней.

И снова это не вопрос, а утверждение. Но я не могу спорить с ним. Я уверена, что это место оснащено всеми мыслимыми удобствами.

– Сойдет, – говорю я, и Крейтон поворачивает ко мне голову и усмехается, а потом ведет меня в спальню.

– Ты не теряешь времени даром, не так ли? – бормочу я себе под нос.

– К несчастью, я вынужден оставить тебя и отправиться на несколько часов в офис. Кое-что произошло, и мне необходимо быть с командой.

– Ты заставляешь их работать посреди ночи? В Новый год? Это жестокое и необычное наказание.

Крейтон останавливается у огромной кровати с блестящей черной спинкой, серебристо-серым покрывалом и горой подушек.

– Они работают, когда я им скажу. В совете директоров нет никого, кто не готов бросить все свои дела по моему требованию. И за это они получают справедливое вознаграждение.

Я пожимаю плечами. Мне нечего сказать на это, потому что я полагаю, что он платит им больше, чем зарабатываю я. И это их дело, с чем они готовы мириться.

– Пойдем. Я хочу показать тебе твои вещи.