Я отмахиваюсь от своих мыслей, убежденная, что просто накручиваю себя. Встаю с кровати и подхожу к креслу, где лежит моя сумка. Это действительно смешно и даже немного странно. Когда мы собирались в Италию, я была немного не в том состоянии, чтобы думать о вещах, которые следуют взять в поездку. В основном этим занимался Серёжа, а я в последний момент зачем-то бросила в сумку мамин ежедневник. Зачем и для чего — до сих пор не могу понять. Действовала интуитивно.

— Вот! — почти торжественно объявляю и показываю в камеру мамину пропажу. — Он у тебя, наверное, в душе путешественник. Видишь, уже и до Италии добрался.

Мама улыбается.

— Да, ты права.

— Сама не заметила, как он у меня в сумке оказался, представляешь? — верчу в руках ежедневник. Он довольно плотный и весь уклеен липкими закладками, а кое-где видно и скрепки. — Летом я тебе его точно привезу. Обещаю.

Хочу отложить пропажу на прикроватный столик, но из нее высыпается несколько заметок и старых фотографий, сделанных еще на полароид.

— Секунду, — сообщаю и присаживаюсь рядом с кроватью, чтобы всё собрать в кучу.

— Эдюш, ну ладно тебе. Что ты там возишься?

— На место всё верну.

— Эдюш, не надо! — почти в панике требует мама.

Сначала я думаю, что всё дело в ее любви к порядку. Наверняка, у нее в ежедневнике для всего отведена своя страничка. Но я отбрасываю и эту теорию, когда скашиваю взгляд на фотографию. На ней моя мама. Совсем еще молодая. Ей здесь, наверное, столько же, сколько и мне сейчас или даже на год-два младше. Она очень красивая и улыбка у нее такая, что ничем не уступает голливудской.

Судя по ёлке на заднем плане, мама встречала где-то в гостях Новый год. Слева от нее сидит еще одна девушка, с зажжённым бенгальским огоньком в руке, а справа…

Я часто моргаю.

— Эда? — мама не зовет меня, а буквально требует, чтобы я обратила на нее внимание.

Не реагирую. Внимательно рассматриваю фотографию, подношу так близко к лицу, что почти касаюсь ее кончиком носа.

Этого не может быть.

— Мам, — я резко поднимаюсь, отчего даже голова чуть-чуть начинает кружиться. — Это кто? — показываю ей фотографию, на которой она сидит в обнимку с Лёшей.

Я жду ответа, но мама удивляет меня. Она просто выходит из сети.

Несколько секунд я тупо пялюсь в экран своего ноута и не верю, что мама фактически убежала от вопроса. Это… Это так не в ее стиле. Мне легко представить ситуацию, в которой я трусливо убегаю, но уж точно не она.

Снова смотрю на фотографию и чувствую неприятный колючий мороз под кожей. Одна часть меня наивно надеется, что всё не так плохо, как может показаться на первый взгляд. Может быть, мама и Лёша в юности просто дружили в одной компании? Но это предположение не выдерживает никакой критики. Если бы действительно просто дружили, мама сейчас не сбросила звонок, а спокойно ответила на мой вопрос.

Я снова и снова рассматриваю маленькую фотографию. Неосознанно пытаюсь переубедить себя, что рядом с мамой и не Лёша вовсе сидит. Нет, это он. Я слишком часто с ним встречалась и стояла к нему почти носом к носу, чтобы перепутать.

— Господи, — сдавленно выдыхаю и чувствую, как сердце отдается резким сильным ударом и ускоряет свой ритм.

Я отбрасываю в сторону несчастную фотографию и резко усаживаюсь на кровать с ногами. Отползаю к ее изголовью и притягиваю колени к груди. Веду себя так, будто это фото вот-вот превратится в ядовитую змею, которая заползет под одеяло и укусит меня.

Этого не может быть, Эда. Он не может оказаться твоим…

Я зажмуриваюсь. Сильно-сильно. Даже в мыслях не могу произнести, что Лёша… Он. Нет. То, что у меня отчество Алексеевна еще ни о чем не говорит.

А вдруг?

Меня всю передёргивает. Прежнее хрупкое равновесие, которое я кое-как выстроила после откровенного разговора с Серёжей, начинает рушиться. Его нет рядом и я чувствую себя… уязвимой. Понимаю, что это глупо. Меня здесь никто не обидит, но… Без Серёжи сейчас тяжело. Очень.

— Ну уж нет, мамочка, — зло шепчу и хватаю свой телефон.

Руки мелко подрагивают, я почти не чувствую свои пальцы, но всё равно каким-то образом открываю мессенджер, чтобы позвонить через него.

Сердце всё еще сходит с ума. Я прикладываю к груди ладонь и чувствую, как прямо в нее оно бьется.

Успокойся, глупое. Иначе мы с тобой так долго не проживем.

Мама не отвечает. Я уверена на все сто, что она это делает специально. Но продолжаю пробовать. Снова и снова. У меня есть вопросы, на которые должна немедленно получить ответы.

В какой-то момент мне кажется, что мама пересилит своим упрямством мое, но… Нет. Она наконец-то поднимает трубку.

— Мама? — мой голос звучит требовательно. — Кто тот мужчина?

Она всхлипывает. Только раз, но мне и его достаточно, чтобы весь мой пыл немного поутих.

— Я много раз представляла себе этот разговор, но всё равно оказалась не готовой к нему.

— Мам, — снова зову ее, но уже тише. У меня от напряжения сдавливает голосовые связки.