Что-то в моей грудной клетке туго натягивается и тут же больно обрывается. Я вздрагиваю, когда слышу выстрел. В ушах на несколько секунд возникает противный писк. Я слышу только его. Затем… странный булькающий звук.

Из моего горла вырывается вскрик. Я тут же зажимаю рот обеими руками.

Боюсь смотреть в сторону Ксюши, но боковым зрением всё равно замечаю, как ее тело заваливается на бок.

Лёша убил ее. Застрелил и даже бровью не повел.

— Следующей будет твоя мамаша. Пробить ее и найти не составит никакого труда. Ты хочешь этого?

Захлебываясь слезами, я пытаюсь подавить очередной истерический вскрик. Меня начинает трясти как сумасшедшую.

— Отвечай! — Лёша отпускает мою шею и хватает за плечо. Встряхивает с такой силой, что я едва не прикусываю собственный язык.

Я отчаянно мотаю головой.

— Хорошо. Очень хорошо, — Лёша поглаживает мою щеку дулом пистолета. Оно горячее, а движение — обманчиво-нежное. — Будем считать, что урок усвоен. А теперь перейдем к делу. Ты как? В норме?

Я совсем не в норме. Желудок больно сжимается. Меня начинает тошнить. Но я должна держаться. Не знаю как, но должна.

— Хватит с тебя мелких поручений, красавица. Теперь играем по-крупному. Ты должна убить Бармалея. И на этот раз я не шучу. Или он, или твоя мамаша. Выбирай.

Я вдруг ловлю себя на мысли, что уже, наверное, больше часа тупо сижу в душевой и пялюсь в одну точку. Это точка — стык плитки у водостока. Я сижу в самом углу, притянув колени к груди. Кажется, у меня онемел копчик и между лопаток немного ноет.

Нужно пошевелиться. Я это прекрасно понимаю, но не могу. У меня нет сил даже для того, чтобы элементарно подняться и выключить воду. Сначала она была горячей, почти кипяток, а сейчас — ледяная. До меня ее струи не достают, потому что кран выкручен не до максимума, да и я сижу слишком далеко. Остаток сил я потратила на то, чтобы втянуть себя в душевую. Зачем и для чего — до сих пор не понимаю.

Когда Куницын прикасался ко мне и постоянно называл Эдиточкой, мне отчаянно хотелось помыться. Хотелось смыть с себя тот невидимый приторно-сладкий налет, расправить плечи и чётко осознать, что Куницын не оставил на мне своего следа.

А теперь… После всего, что я увидела и услышала, мне хочется… Содрать с себя кожу. Правда, не уверена, что поможет. Я всё еще слышу противный писк после выстрела. Всё еще вижу брызги крови и, кажется, даже чувствую их аромат. Чувствую, как дуло всё еще вжимается мне в живот. Чувствую, как сильно и больно Лёша сдавливает мою шею. Слышу его… приказ.

Тошнота подкатывает к самому горлу. Я едва успеваю подняться и добежать до унитаза. Несколько раз опасно поскальзываюсь и только чудом не расшибаю голову об угол раковины. Меня тошнит долго и больно. Я вижу убитую Ксюшу. Снова вижу ее кровь и слышу тот мерзкий булькающий звук.

Лёша убил человек. Убил. И ему ничего за это не будет.

Вдруг слышу короткий стук в дверь. Вздрагиваю и нервно выдыхаю.

— С вами всё в порядке?

Это Светлана. Просто Светлана.

— Я готовлю ужин. Вы будете?

— Всё отлично. Буду. Да, конечно, — не говорю, а тараторю. Есть не хочу, но зачем-то всё равно соглашаюсь.

Желудок ноет. Я еле разгибаюсь, смываю всё то, что вышло из меня и склоняюсь над раковиной. Долго и усердно полощу рот, чищу зубы и наконец-то выключаю воду в душевой.

В зеркале на меня смотрит не Эдита, а какая-то серая, жуткая тень с воспалёнными глазами.

Я ухожу в спальню. В доме достаточно тепло, но меня страшно трясет и я… замерзла. Очень. Одеваюсь и ныряю под одеяло. Скручиваюсь в клубок и слышу стук собственных зубов.

Лёша дал мне пистолет. Теперь он хранится в гардеробной. В самом дальнем ящике, под ворохом моей одежды.

Я не стану убивать Серёжу. Я даже не уверена, что смогла бы собственноручно убить Лёшу после всего, что он сделал. Хотя ему я желаю всего самого-самого наихудшего. Но мне пришлось взять оружие, чтобы выйти из той проклятой квартиры.

Прижимаю ладони к губам. Чувствую, как зубы всё еще стучат. Мне нужно успокоиться. Успокоиться и потом уже решить, что делать дальше. Паника и страх всё равно ничем не помогут. Я знаю… Знаю, но не могу отключить собственные чувства.

Серёжа пообещал, что с моей мамой ничего не случится. Я ему верю и в то же время не верю. Сразу думаю о самом худшем. Чёрт.

Под одеялом становится жарко и кончается кислород. Я чуть-чуть высовываю голову, тихо всхлипываю и зажмуриваюсь. Чувствую, как по щекам катятся слезы. Дрожь усиливается.

В голове так много мыслей, что мне от них физически становится тяжело. Они истощают меня. Я проваливаюсь в хрупкий сон. В нем нет ничего, кроме темноты, которая иногда сменяется серостью и тревожностью.

Чувствую странную прохладу.

Просыпаюсь.

— Манюнь, ты заболела что ли? — слышу тихий вопрос Серёжи и ощущаю его тяжелую прохладную ладонь на своем лбу.