Собственно, не ему, а мне приходится изображать безразличие, потому что, Бог свидетель, даже такой нахмуренный Голод – самый красивый мужчина, какого я видела за всю свою жизнь. Каждый сантиметр его тела: скульптурные мускулы, широкие плечи, образующие трапецию вместе с тонкой талией, и член, который почему-то тоже кажется красивым, хотя вид у него такой же недовольный, как у самого Голода.

Мой взгляд снова пробегает по его телу, задерживаясь на светящихся татуировках, которые, кажется, только подчеркивают его красоту.

– Ну что? – говорит он. – Насмотрелась?

Я подавляю улыбку. С сердитым Голодом удивительно весело – по крайней мере, когда рядом нет никого, кого он мог бы убить.

Включаю кран, затыкаю слив и выхожу из ванной. В спальне достаю из комода что-то белое, полупрозрачное – это оказывается платье примерно моего размера.

Натянув его и скинув полотенце, я возвращаюсь в ванную. Всадник все еще голый и все еще стоит – с той лишь разницей, что теперь руки у него скрещены на груди.

Я киваю на ванну.

– Садись.

– Здесь я отдаю приказы, – говорит он.

Как будто я могу забыть об этом.

Я подхожу и шлепаю его по заднице.

– Садись.

Он бросает на меня злобный взгляд – боже мой, я ведь привыкла к тому, что мужчинам нравится эта хрень. Странно заново осознавать, что всадник – совсем не то, что большинство мужчин.

Но… Голод все-таки садится и медленно опирается спиной о ванну, хотя и не глядя на меня. Я выключаю воду и обхожу ванну вокруг.

За спиной у Голода стоит скамья – должно быть, она предназначена для слуги, который помогает хозяину мыться. Я беру мочалку, кусок мыла и сажусь на эту скамью.

– Я что, должен получать от этого удовольствие? – говорит Жнец ворчливым тоном, сидя ко мне спиной.

Подтянув подол полупрозрачного платья, я подхожу к всаднику и забираюсь на край ванны, так что ноги оказываются в воде, а торс Голода – между моими бедрами.

Ощутив касание моих ног, всадник напрягается.

Я наклоняюсь и окунаю мочалку в воду. Распрямляюсь и тихо говорю ему на ухо:

– Может, и получил бы, если бы позволил себе.

А потом провожу мочалкой по его груди.

Он хватается за мою ногу – должно быть, для того, чтобы отодвинуть ее – и меня заодно – подальше от себя.

– Хочешь верь, хочешь не верь, – говорю я будничным тоном, – но я не пытаюсь тебя соблазнить.

Не то чтобы я была против…

Эта мысль только мельком проскальзывает в голове.

– Я ничего такого и не думал, – отвечает Голод. Его рука все еще держит меня за ногу, и кажется, что он собирается оттолкнуть меня, но пока ничего не предпринимает.

Я снова окунаю мочалку в воду, и мои волосы падают на шею и плечо всадника.

– Тогда почему бы тебе не расслабиться? – говорю я, продолжая водить мочалкой по его груди и стараясь не думать о том, насколько он привлекателен.

– Мне не нравится… – Он словно обрывает сам себя, а затем выдыхает. – Я не хочу, чтобы ты обо мне заботилась.

Я перехожу к его рукам: обмываю здоровую, и мой взгляд останавливается на зеленых символах, вьющихся вокруг запястья, словно браслеты.

– Кто-нибудь когда-нибудь заботился о тебе? – спрашиваю я небрежным тоном.

– Мне это не нужно, – отвечает он, и по голосу я слышу, что он хмурится.

Я ничего не говорю на это, просто беру его еще не восстановившуюся руку и осторожно провожу мочалкой там, где уже все зажило.

– Всем нужно, чтобы о них кто-то заботился, – говорю я наконец, снова окуная мочалку в воду.

– Только не таким, как я.

– Особенно таким, как ты.

Голод поворачивается и смотрит на меня. Рана у него над глазом все еще красная, и я, пользуясь тем, что он повернул голову, беру его за подбородок. Не мешая ему вглядываться в мои черты, подношу мочалку к его лицу. Вблизи я откровенно любуюсь тем, как же он чудовищно красив. Красивый хищник.

С чрезвычайной осторожностью я обмываю края раны. В это время рука Голода скользит по моей ноге вверх, потом вниз, и я вся покрываюсь гусиной кожей.

Все заканчивается в тот момент, когда моя мочалка касается его открытой раны.

Он шипит сквозь зубы и пытается отдернуть голову. Но я держу его за подбородок, а мои ноги прижимают его к ванне, так что деваться ему некуда.

Видимо, рана не настолько хорошо зажила, как я предполагала.

– Прекрати, – рычит он, сжимая пальцы на моей ноге.

– А ты… не дергайся, – говорю я, не сводя глаз с раны.

Но он не успокаивается, а пытается стряхнуть с себя мои руки, как дикий кот.

– Ну-ка, прекрати, мать твою! – говорю я, еще крепче сжимая его подбородок. Не может же такого быть, чтобы Голод не умел терпеть боль. Он только таким и занимался последние двенадцать часов. Это ничто по сравнению с тем, что он пережил.

Глаза у всадника вспыхивают, взгляд становится острым, однако он подчиняется.

Я методично заканчиваю промывать его рану, а потом и все лицо.

Голод наблюдает за моей работой, сильно хмурясь. Но через минуту-другую успокаивается.