– Думаю, это не требует объяснений, – говорит он. – Стоило тебе остаться одной, как ты попала в засаду. Я не хочу, чтобы это повторилось.

В груди у меня что-то сжимается, но я стараюсь этого не замечать.

Всадник шагает к двери мимо меня, легкие кружевные одеяния развеваются у него в руке.

– Это даже не мое, – говорю я, глядя ему вслед.

– Теперь твое, – спокойно отвечает он.

Я иду за ним в его комнату. Останавливаюсь на пороге, чувствуя себя не в своей тарелке. Может быть, дело в той бойне, которую мы только что видели, а может, просто в том, что наши со всадником отношения перешли на неизведанную территорию, но я вся натянута, как тетива.

А вот Голод, похоже, не разделяет моего настроения.

Он рассовывает мою новую одежду по двум верхним ящикам комода и закрывает их. Оборачивается и снова смотрит мне в лицо.

Мой взгляд падает на рану у него над глазом – от той самой стрелы. Теперь она уже почти затянулась, но все еще выглядит красноватой и влажной. Я смотрю на руку, которая была отрублена по локоть. За несколько часов, прошедших с того момента, когда я нашла его, она восстановилась, но вид у нее все еще какой-то неестественный, будто с нее содрали кожу.

– Болит? – спрашиваю я, кивая на руку.

– Пройдет, – отвечает Голод.

Я воспринимаю это как «да».

Всадник жестом указывает на кровать.

– Давай.

Брови у меня сдвигаются.

– О чем это ты?

Он смотрит на меня изучающим взглядом.

– Ложись спать. Тебе наверняка нужно поспать после такой ночи.

А-а. Ну конечно. Я серьезно сомневаюсь в состоянии своего рассудка, если даже не поняла, что Голод имеет в виду. И теперь, когда он сказал «поспать», я чувствую, как меня тянет в кровать.

Но я все еще колеблюсь.

Голод вздыхает.

– Что такое?

– Не очень хочется ложиться, – говорю я, показывая на свое забрызганное кровью и грязью тело.

Жнец поднимает бровь.

– Через день-другой этот дом будет отдан на растерзание стервятникам. Всем наплевать.

– Я не хочу спать в твоей крови.

И в крови других. Тех, кого я зарезала. Я подавляю дрожь.

Всадник кивает на дверь ванной, примыкающей к его комнате.

– Будь как дома.

Я колеблюсь лишь мгновение, а затем иду туда. Открываю кран, и при виде бегущей воды во мне вспыхивает мимолетное удивление.

Раздевшись, забираюсь в ванну. Она постепенно наполняется. Вода, свежая и прохладная, не нагревается, даже когда ванна полна до краев. Может быть, поэтому я и не хочу лежать в ней долго. А может, дело в том, что я слышу, как всадник мечется по комнате, словно зверь в клетке.

Я яростно тру кожу и промываю волосы, пока не чувствую себя по-настоящему чистой. Потом выхожу из ванны, достаю пробку и заворачиваюсь в полотенце. В голове теперь гораздо яснее, чем было.

Шагнув в комнату Голода, я обнаруживаю, что всадник наконец-то угомонился. Он сидит на стуле возле кровати и смотрит на свою больную руку. На лице у него грустное, тревожное выражение, от которого у меня слегка скручивает живот.

Словно почувствовав мой взгляд, Жнец поднимает голову, и наши глаза встречаются. На мгновение замечаю выражение бесконечной уязвимости и снова реагирую на это буквально физически.

Иду к Голоду через всю комнату, молча беру его за руку и тяну к себе.

– Что ты делаешь, Ана? – спрашивает он.

– Для начала пытаюсь оторвать твою задницу от стула, – говорю я и снова тяну его за руку. Мне приятно его ругать – я как будто восстанавливаю наши прежние отношения.

Всадник нехотя поднимается, но смотрит на меня настороженно. Не знаю почему: за последние двенадцать часов мы с ним прошли через ад, туда и обратно. Я переплетаю наши пальцы и веду его в ванную.

Как только мы оказываемся там, я подталкиваю всадника к фарфоровой купели.

– Залезай.

Голод смотрит на ванну так, будто никогда в жизни не видел ничего отвратительнее.

– Я не хочу мыться.

– О боже. Залезай давай.

Он бросает на меня угрюмый взгляд через плечо, но все же забирается в чашу – прямо в окровавленных доспехах.

Теперь мой черед страдальчески вздыхать.

– Разденься сначала.

Глаза у Жнеца вспыхивают.

– Это просто смешно.

Однако, еще не договорив, он начинает раздеваться.

Сначала снимает сапоги, потом по очереди отстегивает доспехи, и выражение его лица ясно говорит о том, как его все это бесит. Однако при этом он не стесняется и не смущается. Не то чтобы ему было чего стесняться…

Он смотрит на меня все тем же недовольным взглядом, пока стягивает с себя рубашку, затем штаны и все, что под ними, и наконец бросает последнюю одежду на бортик ванны.