– Обычно мне плевать на тех людей, которых я убиваю, – говорит он. – Но для тебя… для тебя я сделаю исключение.

У меня перехватывает дыхание.

– Пожалуйста, – говорит Эйтор, примирительно поднимая руки. – Клянусь, это все недоразумение. Скажи, что тебе нужно, и я это сделаю – считай, уже сделано.

Голод склоняет голову набок.

– Мы с тобой люди недобрые. Давай не будем лгать друг другу – говорить нам больше не о чем.

Он протягивает руку к Роше. Что-то меняется в воздухе, и я жду, когда из земли вырастет еще одно ужасное растение.

Но земля не трескается, и из ее недр не поднимается ничего сверхъестественного. Однако когда я смотрю на владельца ранчо, я вижу, что он задыхается.

– Что ты со мной делаешь? – хрипит Эйтор.

– Ты никогда не задумывался о том, как я убиваю посевы? – спрашивает Жнец. – А если бы задумался, то мог бы догадаться, что то же самое я могу сделать и с вами. Люди ведь, в сущности, тоже своего рода растения.

Меня пробирает ледяная дрожь.

– То, что ты чувствуешь, – продолжает Голод, – это ощущение, что твое тело понемногу умирает. Но это случится не сразу. Об этом я позабочусь.

Я видела своими глазами, как там, где прошел Голод, увядают посевы. Но не могу себе представить, чтобы он сделал то же самое с человеком, а тем более растянул этот процесс, сделав его как можно более мучительным.

Да, это явно мучительно. Эйтор сгибается, крича от боли, хотя я не вижу, чем она вызвана.

– Пожалуйста, – хрипит он. – Я… я же могу помочь… Прости… Недоразумение…

Пауза. Затем я слышу тихий смех Жнеца.

– Недоразумение? Нет-нет, друг мой. Одно дело – поднять руку на меня. Но потом ты попытался поднять руку на нее.

Голод бросает на меня взгляд через плечо. В лавандовом утреннем свете всадник смотрит на меня с каким-то жадным вниманием.

От этого взгляда я невольно ощущаю, как во мне разливается тепло. Всадник уже не раз защищал меня, и как же мне после этого не чувствовать себя… желанной.

Понимает ли Голод эту мою слабость? Для девушки, которая давно-давно не чувствовала себя любимой, это заманчивая ловушка.

– В тот момент, когда ты прикоснулся к ней, – продолжает Жнец, – ты поставил на себе крест.

При этих словах Голода земля содрогается. Дорожка вокруг трескается, и из нее вырастает несколько коварных лоз. Растения со зловещей легкостью скользят по умирающему, обвивая его руки и плечи.

– А потом ты пришел к ней…

Слова Голода прерываются тошнотворным треском, и Эйтор вскрикивает.

– Скажи мне, недобрый человек, – говорит Жнец, – что ты собирался с ней сделать?

От Эйтора слышны только всхлипы, когда лозы вокруг него сжимаются сильнее.

– Стихи почитать хотел? – Еще один щелчок, еще один крик нестерпимой муки. – Или поклясться ей в верности? – Снова щелчок, а за ним стон. – Принес ей еду или одежду или хотел осыпать ее комплиментами?

Щелк, щелк, щелк…

Эйтор плачет, не скрываясь.

– Или сказать ей, что ты недостоин ее внимания?

Щелчок.

Эйтор рыдает, а Голод смотрит на него.

Ноги у меня приросли к месту, дыхание перехватило. Я понятия не имею, что делает всадник и какие чувства у меня это вызывает, но не могу отвести взгляда.

Пауза. А затем…

– Нет. Ты пришел ее изнасиловать. И теперь, друг мой, мы оба видим, что ничто не способно так разжечь мой гнев, как попытка поднять руку на мой цветочек.

Щелк, щелк, щелк…

Снова крики, а потом задыхающиеся, полные муки вопли.

Голод присаживается на корточки возле Роши и смеется.

– Ты не умрешь, Эйтор. Ты еще недостаточно умолял. Но ты будешь умолять. И даже после этого я еще помедлю. Потому что, хочешь верь, хочешь не верь, ты не худшее создание на этой земле. – Жнец наклоняется ближе. – Худшее создание – это я.

Когда Голод распрямляется, я через силу заставляю себя дышать.

Он защищал меня. Он пытал человека, а еще нескольких убил. И мне, наверное, стоило бы думать только о том, как это ужасно…

Но я уже давно смирилась с мыслью, что я не святая.

Поэтому я сосредотачиваюсь на другом: за последние пару часов Голод ясно дал понять, что он ко мне что-то чувствует. Что-то более глубокое, чем преданность. По коже у меня бегут мурашки, все тело наэлектризовано странными ощущениями.

Голод встает и идет обратно к повозке. В глазах у него плещутся самые разнообразные эмоции, и самая очевидная – угроза. Но когда эти глаза встречаются с моими, они смягчаются, и на мгновение, клянусь, я вижу в них какую-то надежду и уязвимость. Но это выражение, едва мелькнув, тут же исчезает.

Жнец подходит к повозке и протягивает мне руку. Доспехи у него забрызганы кровью, и я не могу не отметить про себя, что его окровавленное одеяние очень уж не вяжется с такой галантностью.

Я опираюсь на его руку, и он помогает мне выйти из повозки. Как только я оказываюсь на земле, он выпускает мою ладонь.