Встряхиваю головой, приказывая себе не отвлекаться. Может, пока мне просто везёт, и колдун не знает о моём присутствии. Падаю на колени прямо в пушистый снег, сжимаю его в ладони и собираю образующуюся воду в бурдюк. Процесс проходит медленно, но я не сдаюсь. Меняю правую руку на левую, когда ладонь начинает гореть от холода, а пальцы становятся белыми и трясутся. Даю себе передышку после того, как и вторая рука замерзает. Тру ладони друг о друга и дышу на пальцы, стараясь их согреть. Продолжаю наполнять ёмкость живой водой, напоминая себе об отце. У меня получилось войти на территорию колдуна, эта живая вода обязательно сработает, и отец поправится.

Я невольно улыбаюсь, слёзы счастья собираются в глазах, а надежда расцветает в груди, грея меня словно солнце. Я упрямо продолжаю растапливать онемевшими пальцами снег.

– Столетия всё идут, а смертные, как я погляжу, особо не меняются. Так ведь, воровка? – обрывает мои мысли мужской голос.

Я громко вскрикиваю, услышав прорезавший здешнюю тишину скрипучий голос. Он оглушает меня, как гул надтреснутого колокола. Я вскакиваю на ноги, роняя бурдюк, неловко заваливаюсь назад и приземляюсь спиной в пушистый снег. По телу проходит дрожь, я устремляю взгляд вперёд. В четырёх шагах от меня, на небольшом камне, на корточках сидит мужчина, чей возраст сразу и не определить. Он согнулся как леший на насесте, одна его кисть покоится на коленях, а во второй руке он сжимает длинный деревянный посох с вытянутым бледно-голубым кристаллом на конце. В основном его одежда чёрная, кроме верхнего плаща. Возможно, когда-то он тоже был чёрным, но неравномерно выцвел за годы, местами дырявый и рваный. Заметно, что его не раз зашивали, но залатанные места выглядят так, будто работал ребёнок, впервые державший иголку. Да и сам плащ такой длинный, что скорее всего тянется за мужчиной при ходьбе.

– Так что, смертная, будешь клясться, что не воруешь мой снег? – колдун странно, по-птичьи наклоняет голову. Капюшон слегка смещается, вперёд выпадают его длинные волосы странного угольного оттенка, который на свету превращается в обычный серый.

Внешне ему нельзя дать больше двадцати пяти, но веет от него чем-то совсем старым, почти древним. Кожа неестественно бледная, лицо гладкое, без единого намёка на щетину. Прямой, аккуратный нос, чёткие скулы, каждая линия выглядит ненатурально идеальной, совершенной. И эта безупречная красота пугает до дрожи, точно так же, как и его абсолютно белые глаза. Там нет ни зрачка, ни радужки, только белок. Он слеп. Но всё равно чувствует меня, глаза перемещаются, следят при каждом моём движении.

– У тебя языка нет? – его голос скрипучий, как у человека, пытающегося говорить после недельного молчания. Хотя этот колдун, возможно, молчал столетия.

Меня всю трясёт, взгляд мечется между мужчиной, бурдюком и стороной леса, откуда я пришла.

– Хочешь сбежать, – словно читает он мои мысли, губы растягиваются в оскале, лишь очень отдалённо напоминающем улыбку. – Рискнёшь?

– Да.

Я прикусываю язык, не понимая, зачем это сказала. Торопливо принимаю сидячее положение, пытаюсь перестать барахтаться в снегу и встать. Ухмылка мужчины ширится.

– Язык у воровки есть. Думаешь, можно так просто у меня что-то украсть, смертная?

– Я…

Он стремительно бросается ко мне. Правой рукой вначале толкает в грудь под ключицей, отчего я вновь заваливаюсь назад, а затем наклоняется, обхватывает моё горло пальцами и с лёгкостью поднимает меня вверх. Я хриплю, цепляясь за его руку. Хватка крепкая, точно останутся синяки. Стою на носках, с трудом балансируя, чтобы не начать задыхаться в его захвате. Силюсь разогнуть чужие пальцы, но они словно каменные. С ужасом понимаю, что колдун не собирается меня душить. Ему это не нужно, он одним движением способен сломать мне шею. Однако держит так высоко, явно не осознавая нашу разницу в росте. Слыша мои хрипы, колдун слегка опускает, позволяя мне встать на ноги, но руку с шеи не убирает.

– Пожалуйста, – жалобно прошу я. – Мне нужно лишь немного снега.

Он наклоняет голову, будто не понимает услышанное. Придвигается ближе и неожиданно прижимается своей щекой к моей. Она у него удивительно тёплая, но я вся цепенею, когда он втягивает носом воздух у моего виска.

– Кто ты, смертная?

– М-меня зовут Яра, – со свистом из-за его захвата выдавливаю я. – М-младшая к-княжна ренская.

– Что-то в тебе не так, княжна. Кому ты принадлежишь? – спокойнее интересуется он. Лицо колдуна оказывается напротив, он хмурит серые брови.

– Ч-что з-значит «кому»?

– Месяц. Какому месяцу ты принадлежишь?