– Та, что излечит любую болезнь, заживит даже тяжелые раны, но нужно успеть вовремя. Не может только мёртвого поднять, а с остальным справится.

– То есть снег и есть вода?

– Да, снег – это замороженная живая вода. Нужно пройти в глубь леса, подальше, дойти до чистой поляны, найти нетронутый снег, растопить его в руках. Тогда и получишь живую воду. Но говорят, что сам себя ты излечить не можешь, нужно, чтобы кто-нибудь тебя напоил по доброй воле. Это условие.

– Это единственная трудность?

– Да, если не считать наличие колдуна, который свернёт шею любому, кто попытается украсть хоть немного его снега, – хмыкает знахарь, и мои плечи поникают при напоминании об этом. – Байки то, княжна, как и многое другое. Иди к себе, Яра. Тебе тоже нужен покой.

Ещё некоторое время остаюсь сидеть, надеясь, что Всеслав расскажет больше, но знахарь, занятый своим делом, явно не намерен и дальше обсуждать со мной слухи и сказки.

Разбитая, я тяжело поднимаюсь на ноги, подхожу к отцу, чтобы взглянуть на его бледное лицо. Пламя свечи рядом с кроватью беспокойно пляшет, заставляя тени искажаться. Теперь мне ясны изменения в его внешности. Он действительно выглядит хуже, но дело не в старости, а в болезни. Я поправляю верхнюю шкуру волка, дабы холодный воздух не поддувал и не крал тепло. Всё-таки выхожу из комнаты под пристальным взглядом Всеслава.

Без единой мысли иду по коридору обратно в свою спальню. В тереме гнетуще тихо и абсолютно темно, если не считать скудного света, что падает через единственное окно в самом конце у лестницы. Тихо захожу к себе, запираю дверь, сбрасываю сапожки и бездумно стягиваю кафтан с плеч. Морщусь, чувствуя, как начинает болеть лицо, вероятно, действие мази заканчивается.

– Яра.

Я вся вздрагиваю от голоса и моментально накидываю кафтан обратно на ночную сорочку.

– Яра, это я, – Илья медленно выходит из теней рядом с кроватью, я тяжело приваливаюсь к двери. От внезапного испуга ноги едва держат.

– Как ты сюда пробрался? – спрашиваю я как можно ровнее, но голос всё равно дрожит.

– Дождался, пока твоя няня уйдёт. Скажу честно, это было непросто. Она от тебя почти не отходила, – отвечает он, и натянутая улыбка никак не смягчает тревогу в голосе. Илья подходит ближе, позволяя мне лучше его разглядеть. – Я залез через окно.

Друг слегка наклоняется, и в слабом свете я замечаю усталость на его лице, под глазами появились синяки, а щетина отросла сильнее.

– Через окно? – переспрашиваю я.

– Да. Через окно.

– Сам забрался? – так же по-глупому продолжаю я уточнять очевидные вещи.

– Конечно сам.

– Правда залез через моё…

– Яра, прекрати, – шёпотом обеспокоенно останавливает он.

Я прихожу в себя, сосредотачиваясь на собственном дыхании и лице друга. Вспоминаю, что нужно моргать.

– Ты что, почти не спал?

– Не спал, – отвечает Илья, тянет ко мне руки и аккуратно обнимает.

Он впервые делает что-то подобное. Раньше Илья никогда не позволял себе ничего больше, чем вынужденные прикосновения при обучении стрельбе из лука. Он держит меня бережно, явно боясь причинить боль.

Я должна отстраниться, но вместо этого расслабляюсь, теряю последние силы и прижимаюсь здоровой половиной лица к его груди. Его беспокойное сердцебиение становится ровнее. От друга пахнет металлом и свежим сеном. Я вся обмякаю, полностью опираясь на Илью.

– Не стоило мне тебе потакать, зря я научил тебя стрелять, – с сожалением признаёт он.

Его рука вздрагивает, он один раз проводит ладонью по моим волосам. Не надо бы ему этого разрешать, но прикосновение меня успокаивает, я прикрываю глаза.

Такую трепетную заботу я чувствовала лишь от отца и Алёны несколько раз. При мысли об отце к горлу подкатывают рыдания. Не знаю, в какой момент слёзы собираются в глазах. Илья пугается, когда я громко всхлипываю в первый раз.

– Яра, прости, я сделал больно? – Он заботливо обхватывает моё лицо ладонями, но я не вижу ничего из-за слёз, всё кажется размытым. Едва ощутимо пальцами Илья касается моих щёк.

Мотаю головой, но вместо слов опять наружу рвутся сдавленные всхлипы. Раненая щека болит сильнее, когда мой рот сам собой искривляется от плача. Илья ведёт меня к кровати, сажает на край, а сам опускается передо мной на колени. Он рукавом косоворотки вытирает мои слёзы, тихо шепчет что-то успокаивающее, но я не слышу, только отчётливо ощущаю его пальцы в своих волосах. Эти поглаживания приятные и добрые, они согревают мне сердце, но я продолжаю плакать, пока страх от произошедшего с луком и новостей о болезни отца не выходит из меня горькими слезами, оставляя внутри пустоту.

– Моё лицо теперь совсем ужасно? – хрипло выдавливаю я, успокоившись.