– Раз в две недели, на короткое время и только под моим присмотром.

– Договорились. – Ладно уж, уступлю ему, но и в свои требования внесу поправки. – Еще ты сказал мне по дороге сюда, что распространять гниль ты можешь избирательно. Я хочу, чтобы ты упокоил детей. Сгноил все трупы младше двенадцати лет за Эфенскими вратами.

– Не может быть и речи!

– Но…

– Я не подарю покой нечестивым!

Я вздрогнула.

Довольно долго ни один из нас не произносил ни слова.

Вот так.

Здесь, значит, и заканчивается мое влияние.

Тем не менее зашла я куда дальше, чем это представлялось возможным.

– Дети не бывают нечестивыми, – сказала я и протянула к нему руку, мельком удивившись, что он сразу позволил нашим пальцам переплестись, словно боялся, что иначе я могу ускользнуть куда-то. – Даже ты должен это знать.

– Ох, маленькая, если ты полагаешь, что это останется безнаказанным, то ты ошибаешься. – Он уставился на наши сцепленные пальцы. – Хорошо, я объеду земли и сгною детей, когда слухи утихнут. А потом я сгною и Джона, только чтобы никогда больше не слышать его имя из уст моей жены. Но взамен ты дашь мне еще кое-что. – Он поерзал на кровати; огонек свечи, отразившись в его глазах, почти изгнал из них серый холод. – Ты придешь ко мне – в любой момент по моему выбору. Ты не посмеешь отказать и будешь целовать меня до тех пор, пока твои губы не онемеют. Ты начнешь тот акт, что обычно начинаю я, и мы, мужчина и женщина, сольемся воедино, и доведем себя до изнеможения, и ни разу не откажем себе в удовольствии. По рукам?

И я кивнула, заключив сделку с дьяволом.

Потому что для него я имела ценность.

Осознание этого поразило меня – годы я ощущала себя никчемной. Я ничего не стоила в глазах Джона, но что, если моя ценность никогда и не была связана именно с ним? Что если смыслом моего существования было принести покой детям, которых мне не посчастливилось иметь?

И если женщине, которая просто проехалась на одной лошади с Королем плоти и костей, удалось выторговать у него так много, чего может добиться его жена?

После нескольких часов беспокойного сна Енош разбудил меня, поглаживая пальцем по моему носу и шепча:

– Я чувствую, что усталость твоя еще не прошла, но нам нельзя больше оставаться здесь.

Вымотанная, разбитая, плохо соображающая, я все же кивнула и села.

– Сюда идет толпа?

– Нет, только горстка дураков, собранная городским священником.

– Ты их видел?

Он встал и протянул мне руку, помогая подняться и добраться до ночного горшка.

– Глазами мертвых, которых я поставил вокруг на страже, чтобы слухи не разошлись еще дальше.

– Хорошо, иначе каждый последователь Хелфы счел бы своим долгом погнаться за тобой, захватить в плен и доставить первосвященнику. Каждый король, каждый лорд, каждый герцог… Все они присягали первосвященнику Декалону.

То, что я когда-то считала справедливым и законным, теперь оказалось весьма неудобным. Я не могла допустить, чтобы другие вмешивались в мой план, – я должна была принудить бога вернуться к его обязанностям. Вчера еще эта идея казалась мне смехотворной – пока я не вспомнила, что в запасе у меня целая вечность.

– Род человеческий восстает против бога… – Енош почесал пробившуюся на подбородке щетину. – Мерзкая привычка вашего вида, поднимающая голову каждую пару сотен лет, – сомневаться в себе, сомневаться в своей вере, сомневаться во мне.

Я доковыляла до умывального таза, стоящего на столе в углу.

– Нам лучше избегать дорог.

– Нам нужен священник, который бы нас обвенчал. Без шумихи.

– В смысле? Я же поклялась тебе.

Он натянул рубаху и накинул черный камзол.

– Мне все равно, как там и что – обычаи ли смертных или обещание, данное перед ложным богом, – но я получу точно такую же клятву, которую ты уже давала когда-то.

Я сглотнула, подавив вздох, и повернулась к нему:

– Кажется, в лесу неподалеку отсюда есть маленький храм. Отец как-то раз привозил туда соленую рыбу.

– Отлично.

Он не пошевелил и пальцем, но вокруг меня вдруг начали расти ряды тонких костяных шипов, обволакивая меня эдакой алебастровой рыбьей чешуей, формируя удивительное гибкое платье с высоким, плотно прилегающим к телу воротом.

Я приподняла бровь:

– Доспехи?

Сама я не могла спуститься по лестнице, поэтому он снова поднял меня на руки и ответил:

– Предосторожность. Смертность – это иногда ужасно неудобно.

Чем ниже мы спускались, тем громче становилось неразборчивое сперва бормотание, и, оказавшись в зале таверны, мы обнаружили там по меньшей мере два десятка людей. Нечесаные, неумытые – все они пристально изучали нас, и под их тяжелыми взглядами мне стало как-то не по себе.