Был уже поздний вечер, и селяне почти не обращали на нас внимания. До тех пор, пока кто-то не заметил белые глаза лошади – и слух предвестником бури стремительно разнесся по деревне. На улицу высыпали жители – кто в ночных колпаках, кто с сонными детьми, цепляющимися за материнские юбки. И все пялились на нашего мертвого скакуна.

Миновав пышущую жаром, но тихую кузню, Енош спешился возле таверны.

– Я чувствую, как напряжены твои мышцы и как ворочается в твоем животе тошнота. – Он снял меня со спины лошади и сразу поставил на скрюченные, изуродованные ноги. – Рискнешь бежать, смертная, и я велю самым дряхлым трупам, которых хранит земля, притащить тебя обратно.

«Тошнота» – слишком слабое слово, чтобы описать всю ту мерзость, которую мне хотелось выплеснуть на него. После месяца, проведенного на Бледном дворе, я почти забыла о страданиях внешнего мира. Об отцах, например, скармливающих своих мертвых детей волкам только для того, чтобы трупы не бродили в ночи…

Я толкнула его в грудь:

– Прямо сейчас я бы ползком поползла по дерьму на этих улицах, чтобы убраться подальше от тебя!

Он до синяков стиснул мои руки, встряхнул меня:

– Хочешь меня покинуть?

– А как я могу не хотеть? Любая женщина в здравом уме хотела бы!

Что-то вспыхнуло в его глазах:

– Тогда мой брат поработает с твоим разумом!

– Я тебя ненавижу. – Я вскинула подбородок, решительно встретив его грозный взгляд. – Ненавижу так, что даже твой братец не сумеет этого изменить.

Голова его дернулась, как будто я отвесила ему пощечину. Но длилось это всего лишь долю секунды, потом его серые глаза потемнели от… этому не было названия.

Он подхватил меня, взбежал на крыльцо таверны и пинком распахнул дверь.

– Ох, маленькая, как же ты будешь стонать сейчас, выкрикивая мое имя.

– Хрен тебе.

Трехэтажный трактир был пуст – если не считать пьяницы, привалившегося к глинобитной стене. Кислая вонь эля въелась в грубые растрескавшиеся доски столов и лавок. Хозяйка, голова которой была повязана простым хлопковым платком, хмуро уставилась на нас.

Миг – и глаза ее расширились, остановившись на Еноше. Женщина присела в реверансе, нервно теребя пальцами коричневую юбку:

– Кажется… кажется, я знаю, кто вы. Слышала, когда была маленькой.

– Тогда ты знаешь, что тебе лучше помалкивать.

Женщина кивнула:

– Послать мальчика, чтобы он поставил лошадь Короля в стойло?

Енош нахмурился:

– Моей лошади ничего не требуется, а мне нужна лучшая комната. Ты принесешь нам жареного парного мяса, свежего хлеба и ягод, если найдешь. Еще я жду лохань с чистой теплой водой и мочало.

Трактирщица долгую секунду разглядывала меня, потом, вздрогнув, сбросила оцепенение:

– Да, ваша милость. Гретхен! – Она щелкнула пальцами, призывая кого-то, кто скрывался за узкой аркой у нее за спиной. – Живее, девчонка! У нас гость – не кто иной как Король плоти и костей! Беги, готовь большую комнату. Возьми самую сухую растопку…

– Никакого огня. – Енош порылся в кармане штанов, и горсть золотых монет упала на мясистую ладонь женщины. – Хватит этого за ночь?

– Ваша милость слишком щедр. – Она протянула монеты обратно. – Всю жизнь я слушаю рассказы о вас от вонючих старых святош… Не надо мне вашего золота.

– Моя женщина устала. Давай-ка начистоту, я не потерплю, чтобы кто-то ошивался у моих дверей, выпрашивая подаяние. Возьми деньги. Никто из твоей родни все равно не получит от меня покоя.

Женщина насмешливо хмыкнула, и ее внушительное брюхо колыхнулось.

– У меня нет детей. Вся родня покинула меня, когда я была еще молода. Все, что у меня есть, это три мертвых мужа, разбивших мне сердце и выпотрошивших мой кошелек. Прошу тебя, не дай им сгнить.

– Полагаю, мы поладим. – Енош, следуя за бледной Гретхен, двинулся к лестнице. Крепко прижимая меня к груди, он шепнул мне: – Я подниму трупы снаружи, для охраны. Никто не покинет этого города… и ты – в первую очередь.

Я сидела в маленькой лохани, которую принесла Гретхен, цепенея всякий раз, когда Енош проводил намоченной мочалкой по моей спине. Несмотря на то что над водой клубился парок, от его прикосновений у меня леденела кожа. Каким нужно быть чудовищем, чтобы натравить на мать труп ребенка? Как подпрыгивал бантик в косе, когда маленькие зубки Анны терзали шею женщины…

Я прижала руку ко рту, глуша всхлип, и в животе вновь заворочалась тошнота.

– Она же совсем малышка, Енош… ей, наверное, и четырех не исполнилось, когда она умерла.

Тихое рычание завибрировало в его груди:

– Мы не будем об этом говорить.

– Ты можешь представить отчаяние матери, предлагающей свое теплое тело богу, который обрек ее единственного ребенка на вечный холод? Она готова позволить надругаться над собой самыми безбожными способами…

– А мне казалось, я делаю это божественно, – фыркнул он, с плеском швырнув в лохань мочало. – Срывая с твоих умелых губок одни сладчайшие стоны да вздохи.

Всего лишь трюк.

– Здесь ты не пробудишь во мне ни похоти, ни желания.

Потому что их нет.

Нет, не было и не будет.