Пускай у меня есть целая вечность, чтобы заставить Еноша вновь делать его чертову работу, но меня бы больше устроило, если бы это заняло месяц, от силы два. И те, кого он убьет за это время, послужат высшей цели, не так ли? Он ведь предупредил их; Енош не убивает без разбора.

Нет, не убивает.

– Я просто устала, – ответила я, когда мы уже покинули город и следовали вдоль ручья к старой мельнице. – Знаю, мне, наверное, нужно было спросить об этом еще ночью, но… когда ты упокоишь тело Джона, ты передашь весточку моему отцу? Просто – что со мной все в порядке и что я прошу его не беспокоиться.

– Ты права, маленькая. Тебе нужно было выторговать это еще ночью.

Плечи мои поникли, но я не могла винить его – я же сама сглупила.

– Насколько ты могущественен?

– В каком смысле?

– Ты можешь заставлять трупы гнить, а можешь оживить их, притуплять боль и перекраивать плоть, повелевать костями. А иногда ты трясешь землю. Вчера ночью ты делал это дважды, даже окна в таверне дребезжали.

– Ты не видела и толики моего могущества, смертная.

Кошмарная мысль мелькнула в моей голове.

– Ты когда-нибудь менял что-нибудь во мне?

– Я исцелил тебя, не так ли?

– Нет, кроме этого.

Он поглядел на меня сверху вниз.

– На твоем теле двенадцать шрамов. Десять и еще два. Я глажу их, когда ты спишь. Твое сердце бьется не совсем так, как должно биться здоровое сердце, – и для моих ушей это симфония, которую я различу среди гула множества городов.

– Моя мать умерла, рожая меня, потому что у нее было слабое сердце. – Так, по крайней мере, говорил мне папа. – Куда мы едем?

– К Анне.

От неожиданного ответа пальцы мои сжались в кулак. Он что, запомнил имя той девочки?

Лошадь не успела остановиться, а Енош уже спрыгнул с нее возле мельницы и стащил меня за собой.

– Это ненадолго.

О своем прибытии он объявил пинком в дверь. Ржавые петли взвыли, створка распахнулась – и наружу хлынула тошнотворная вонь.

Внутри, в полутьме, зашевелились какие-то фигуры, застонало дерево, взвизгнула женщина. Мои глаза не сразу привыкли к сумраку, а когда привыкли, различили мужчину, отца Анны: он стоял, опершись на стол. Выражение его испещренного морщинами – свидетелями невзгод и лишений – лица было абсолютно непроницаемым.

Но рука его медленно потянулась к ножу, торчащему из куска сушеного мяса.

– Чего ты от нас хочешь?

Енош огляделся и застыл; пальцы его зарылись в перья моего платья, комкая их. В затхлом углу, на соломенной подстилке, съежилась жена этого человека. Один ее глаз заплыл, превратившись в красную щелку, раны на шее поблескивали красным в скудном свете тлеющих в очаге углей.

Анна сидела рядом, прислонившись спиной к стене, вновь неподвижная, обмотанная какими-то грязными веревками, являющими разительный контраст с пышным бантом в ее безупречной косе, красным, как оторочка ее новенького платьица.

При виде нее что-то внутри меня сломалось.

Енош, должно быть, заметил перемены: поглаживая большим пальцем мою руку, он поднес меня к ним и опустил между трупом и женщиной, немногим от трупа отличающейся. Ее щека, шея, ключица… Божьи кости, на ней же столько укусов, что и не сосчитаешь. Впрочем, чего мне не хотелось, так это считать.

– Благословен муж, окруженный семьей. – Енош потянулся к лицу женщины, но она вздрогнула, и он убрал руку. – Ты не солгал, когда угрожал избить ее до полусмерти.

– Можешь ее развернуть к стене, если эта уродливая рожа тебя раздражает. – Мужчина ухмыльнулся. – Оттрахай ее в задницу и уходи. Нам не нужен ни ты, ни эта твоя… черная магия…

Он задохнулся, подавившись концом фразы при виде шагнувшего в дом трупа. И не просто трупа, а человека, которого недавно убил Енош. Взгляд его был пуст: душа уже покинула тело.

– Одно неверное движение, смертный, и мой слуга сожрет тебя заживо. – Енош одним пальцем разорвал веревки Анны, подхватил девочку на руки, а мне бросил: – Я вернусь за тобой через минуту.

Я поползла за ним по полу, кое-как отталкиваясь кривыми ногами.

– Куда ты ее понес?

– Что он делает с моей Анной? – Женщина сползла с тюфяка, помогла мне подняться, и мы вместе, пошатываясь, покинули этот кошмарный дом.

Поддерживаемая чужими трясущимися руками, на неверных ногах я доковыляла до древнего дуба у ручья. Енош стоял возле дерева, безжизненное тельце Анны лежало у его ног.

Женщина, зарыдав, опустилась в грязь и увлекла меня за собой, но всхлипы ее заглушил скрежет костяной лопаты, вонзающейся в землю. Во рту у меня пересохло.

Неужели он?..

При виде копающего могилу Еноша что-то шевельнулось у меня в груди. Его поступок шел вразрез со всем, что, я думала, я знаю об этом мужчине. Ему ведь не нужна могила, чтобы упокоить тело Анны… однако он все равно ее вырыл.

Когда яма стала достаточно глубокой, он опустил в нее Анну и засыпал труп землей. А секунду спустя раздался глухой хлопок, и земля просела.

Сидящая возле меня мать девочки проскулила:

– Что это? Что это было?

– Гниль, – предположила я, исходя из того немногого, что видела. – Теперь дитя упокоилось.