– С-спасибо, – прошептала женщина, и ее измазанное грязью лицо уткнулось в мои перья, пачкая их.

Мы оставили ее у могилы и поскакали дальше. Вихрь эмоций бушевал во мне, когда я, оглянувшись, спросила Еноша:

– Почему ты это сделал? Зачем выкопал могилу?

Секунды его молчания тянулись, превратившись в вечность. Потом, с усилием сглотнув, он сказал:

– Потому что я знаю, какое это горе и какая мука – терять ребенка.

Сердце сжалось в моей груди:

– У тебя был ребенок?

– Не совсем. – Взгляд Еноша устремился к горизонту. – Я успел лишь услышать дивный ритм ее сердечка. Моя дочь погибла в утробе матери, когда капитан Мерток перерезал Ньяле горло.

И снова под ребрами шевельнулась жалость, набухая, раздвигая их, – теперь я совсем по-другому смотрела на Еноша. В его голосе звучала не только боль от потери ребенка. Я слышала тоску от осознания собственного одиночества, горечь вечности, посвященной исполнению долга.

Женщина, годами молившаяся о ребенке, я понимала гложущую боль от отсутствия дитя. И если бы кто-то забрал ребенка у меня, я бы, наверное, тоже называла таких людей подлыми, коварными и нечестивыми.

Или, хуже того… поклялась бы отомстить.

Я взглянула на Еноша. Короткая щетина на его обычно гладком лице совсем не вязалась с тем скульптурным совершенством, которое он сохранял больше месяца.

– Я не думала, что боги способны зачинать детей. Почему твоя дочь не стала такой, как ты? Бессмертной?

– Кто знает? – Он пожал плечами, слишком напряженный, чтобы скрыться за своей обычной отчужденностью. – Среди смертных не все дети наследуют проклятья своих отцов, не так ли?

Я вздрогнула, ошеломленная смыслом его слов:

– Так ты считаешь свое бессмертие проклятьем?

– Я стоял над телом своего мертвого ребенка… – Сейчас он смотрел открыто, не притворяясь, не защищаясь, словно позволяя на миг увидеть под маской человека. – И желал последовать за ней. Но я навеки скован своими обязанностями, так что я лишился всего – остались лишь воспоминания о стуке ее сердца.

Все внутри меня застыло, отзываясь на его слова и заключенную в них боль, что была эхом моей собственной.

– Сколько себя помню, я всегда хотела ребенка.

– Да, твоя любовь к детям очевидна. Не сомневаюсь, скоро у тебя будет ребенок.

Я опешила:

– Но я бесплодна.

– Твоя матка совершенно здорова.

Возбуждение охватило меня, но я постаралась сдержать восторг:

– Потому что ты ее разогнул.

– Ох, маленькая моя, ты никогда не была бесплодна. Тебе не приходило в голову, что в отсутствии у вас детей виноват Джон?

Кровь застыла в моих жилах.

Нет. Никогда.

Каждый мужчина знает, что виновата всегда женщина. Но, опять-таки, никто из них не знал, что Енош – бог, так, может, они вообще ничего не знают? Если бог, правящий плотью и костями, сказал, что я никогда не была бесплодна, почему я должна сомневаться в этом? Пускай Енош жесток и холоден, но он всегда был честен как в своих угрозах, так и в своих обещаниях.

От этой мысли и того, что она обещала, у меня перехватило дыхание. Неужели я все эти годы винила себя без причины, взвалив на себя и разочарование Джона, и сплетни Хемдэйла?

Неженщина.

Слабая волна гнева всколыхнулась в душе при воспоминании об этом слове, о тихих перешептываниях, преследовавших меня от деревни к деревне. Порой женщин даже предостерегали, советуя держаться от меня подальше, словно я заразная. А что, если я забеременею ребенком Еноша?

О небеса, как же быстро бьется сердце. Я так долго хотела ребенка; мысль о том, что я буду баюкать своего малыша, кормить грудью, целовать…

Но я же не могу хотеть ребенка от него.

Не могу.

Я перевела дыхание, приводя в порядок сумбурные мысли, грозившие обернуться истерикой:

– Спасибо, что упокоил Анну.

Он ответил глухим рычанием:

– Только не проси меня больше ни о чем подобном – ни о чем, кроме нашего соглашения.

Ха, обязательно попрошу.

Возможно, мне никогда не удастся сбежать от Еноша, но это небольшая цена за то, чтобы дети обрели, наконец, мир и покой. И совсем малая – за то, что я собиралась сделать за свою вечную жизнь – открыть Бледный двор для мертвых. Но как?

Когда мы вернемся, я поговорю с Орли.

– Тебе следовало выторговать мое молчание, если ты не хочешь, чтобы я что-то у тебя просила, – заявила я. – Я могла бы согласиться на меньшее.

– А я мог бы предложить больше.

Искренняя улыбка растянула его губы, странным образом разгладив черты обычно сурового лица. Был ли он таким до потери своего нерожденного ребенка? И сможет ли когда-нибудь вновь стать прежним?

Как будто увидев в моих глазах этот вопрос, он вновь ожесточился, отгораживаясь от меня, словно решив, что я и так увидела достаточно.

– Эти поиски храма начинают меня утомлять.