Люди не развернулись, но по крайней мере остановились, переглядываясь, пожимая плечами и бормоча что-то. Конечно, слух о мужчине, скачущем на мертвой лошади, не мог не разлететься по краю.

– Милорд… – вперед выступила женщина с девочкой на руках, бледно-голубой даже в оранжевом свете факелов, со старыми язвами на щеках. – Это Анна, мое единственное дитя. Оспа забрала ее три зимы назад. – Взгляд женщины на миг переместился на меня, потом она опустила голову. – Мы с мужем готовы отдать тебе все, если только т-ты… милостивый лорд, пожалуйста, даруй ей покой. Много дней она боролась с лихорадкой. В-все, что я х-хочу, это чтобы моя дочь почила с миром. Это в-ведь в т-твоей в-власти, д-да?

Горло мое сжалось, когда я оглянулась на Еноша. На скулах его играли желваки, глаза не отрывались от лижущего влажный вечерний воздух пламени. На девочку он даже не смотрел. Да, это не мое дитя, но если бы Хелфа благословил меня ребенком, разве я не молила бы о том же, о чем просит эта женщина?

Молила бы.

Лишь когда я коснулась груди Еноша, он опустил взгляд на мою руку, потом уставился мне в глаза и прорычал, точно хищный зверь:

– Нет, маленькая. Ответ – нет.

Я сглотнула, борясь с тисками ненависти и сердечной боли.

– Она всего лишь ребенок.

Да, у меня никогда не было ребенка, но я всем своим существом чувствовала страдания матери девочки. Что бы ни произошло с Еношем, эти люди тут ни при чем. И меньше всего – эта малышка с аккуратно заплетенными в косу, перевязанную пурпурной лентой, волосами.

– Енош, – шепнула я. – Можешь сделать это для меня? Только один раз? Пожалуйста? Упокой их мертвых, и они отправятся восвояси.

Я видела, как дрогнул его подбородок, но он не рявкнул, не зарычал. Обдумывал? Должно быть. Ох, пожалуйста, пожалуйста, он должен сделать это – для меня.

Но потом он, глядя на женщину, слабо покачал головой, и сердце мое упало.

– Мне не нужны никакие земные блага. Иди домой.

– Но милорд! – Женщина сделала еще шаг, и еще, безжизненные ручки ее малышки мотались из стороны в сторону, однако напрягся Енош не от вида трупа, а от шипения факела за спиной селянки. – Я твоя покорная подданная. Все, что ты пожелаешь… – Голос ее сорвался, взгляд скользнул по мне, она переложила с руки на руку маленькое хилое тельце – а потом, опустив голову, потянула вниз вырез поношенного хлопкового платья, обнажив грудь. – Если ты хочешь возлечь… Ох!

Мужчина, стоявший рядом с ней, схватил ее за волосы и с силой рванул, разворачивая к себе; женщина пошатнулась, но дочь так и не выпустила.

– Как ты смеешь предлагать себя на глазах у всех!

– Она же это делает! – Женщина ткнула в меня пальцем; голос ее звенел от горя и ярости. – Он может драть меня как угодно, драть во все дыры…

Хлоп.

Муж отвесил жене такую пощечину, что женщина со стоном упала на колени.

– Закрой рот, пока я не избил тебя до полусмерти. Шлюха!

Крик сам собой вырвался из моего горла:

– Енош, прошу…

– Замолчи, – прорычал он, потом повернулся, и его резкий голос расколол ночь: – Это мое последнее предупреждение. Уходите, пока я не велел трупам разъять землю, чтобы та поглотила вас.

Я задрожала от его рева.

Нет, это задрожала земля.

Она качнулась под нами, так что некоторые люди потеряли равновесие, деревянные колеса тачек завибрировали, а одна и вовсе развалилась, вывалив в грязь два помятых тела. Закричала женщина.

– Енош, земля трясется… – Крики селян заглушили мои слова. – Ч-что происходит? О мой бог, о мой… Это… ты делаешь?

Трупы задергались.

Затуманенные смертью глаза открылись.

Трупы встали на ноги. Все, кроме девочки.

Покоящаяся в любящих объятиях Анна обвила ручонками шею матери и крепко сжала. Она душила женщину, яростно щелкая челюстями. Маленькие зубки впились в плоть, разрывая кожу и мясо. Женщина взвыла, но не отпустила девочку, лишь еще крепче прижала ее к себе, поднялась, покачиваясь, и побежала.

Все это было слишком ужасно.

Слишком больно. Я не могла дышать.

– Прекрати! – взвизгнула я и зажала ладонью рот, глядя, как мертвые преследуют живых. В моем голосе, наверное, должен был звучать гнев, но он сорвался, превратившись в беспомощный вой. – Она всего лишь маленькая девочка…

Енош обнял меня крепче.

– Молчи!

Лошадь понеслась галопом, оставляя позади городок за городком; меня растрясло, все мышцы в теле горели, как и наполненные слезами глаза. Ветер был к нам безжалостен. Не знаю, сколько это продолжалось, но глухой стук копыт по грунтовой дороге сменился звоном брусчатки, а вдалеке показались огни: свет, льющийся из окон. Скрючившись, я зарылась лицом в рубаху Еноша, пропитав ее слезами.