– Перестань отпираться и сдайся мне. – Пальцы его выскользнули из меня, медленно поползли вверх, огладили мою щеку – и погрузились в мой рот, огладили зубы, размазывая терпкий сок моего возбуждения по моим деснам. – М-м-м-м, моя маленькая вновь промокла насквозь, и теперь мне надо позаботиться о ней. Дай-ка мне отведать твой вкус. – Его рот накрыл мой, настойчивый язык раздвинул мои губы, и Енош глухо застонал, наслаждаясь. – О, плоть от плоти моей, кость от кости, ты хочешь этого не меньше, чем я. Ты жаждешь моего безраздельного внимания, ты хочешь, чтобы я вслушивался в каждую прихоть твоего тела, отвечая на его мольбу.

В глазах у меня помутилось.

– Маленькая, – шепнул он, – ты вновь задержала дыхание. Твои легкие горят. Дыши. Дыши! Вот… вот хорошая смертная.

Холодный воздух хлынул в грудь – и, наверное, именно из-за него мои соски затвердели. Там, где только что были его пальцы, теперь была пустота, жаждущая, чтобы ее заполнили после многих лет воздержания. Пустота зудела, и от этого зуда лоб покрывался влагой, а еще больше влаги, подступающей вместе со сводящими с ума волнами желания, скапливалось между ног.

– Ш-ш-ш-ш, я знаю, где нужен тебе. – Два пальца поползли вниз, через ложбинку между моих грудей, по животу, по дорожке волос, и ниже, ниже, пока не вонзились в меня. – М-м-м-м, как-то раз я оставил тебя неудовлетворенной, но больше я так не поступлю, моя бесценная женщина. – Смешок. – Как же волнуется твоя кровь всякий раз, когда я произношу это слово. Бесценная. – Тело сделалось легким, точно невесомым, и губы его, скользнув по моему уху, вновь повторили: – Бесценная.

Волшебное слово проникло в меня, побежало по венам, разнося по телу мучительный жар. Тело мое горело, таз двигался в гипнотическом ритме, который задавали его пальцы, поглаживающие меня, и ладонь, лежащая на моем клиторе, ублажая его постоянным давлением.

Когда подкатила первая, предупредительная волна наслаждения, я резко втянула воздух.

– Ненавижу тебя.

– Ш-ш-ш-ш, не стоит маскировать страсть отвращением, – проворковал он в дюйме от моего уха, сжимая внутри пальцы и поглаживая нежный бугорок, обещая порочное удовольствие. – Отдайся мне. Ты знаешь, что хочешь этого. Хочешь, чтобы я утопил тебя в наслаждении, чтобы ты выплыла и расцвела. О, ты уже близко, маленькая. – Дыхание его сделалось быстрым, хриплым, оно обжигало мне шею с каждым толчком его пальцев. – М-м-м-м, твоя пульсирующая жемчужина просто пылает. Выпусти же свой жар. Освободи его.

Я вскрикнула, когда волна наслаждения подхватила меня, вознеся к высочайшим вершинам, а потом уронила в позорную пропасть поражения. Что-то разбилось и умерло во мне при следующем вдохе – возможно, здравомыслие, хотя, скорее, самоуважение.

– Хорошая девочка. – Енош ткнулся носом в мой лоб, ероша прилипшие к нему мокрые от пота пряди. – М-м-м-м, ну теперь ты мне веришь, маленькая? Веришь, что жаждешь моих прикосновений?

Мое прерывистое дыхание сменилось жалобными всхлипами. Сколько раз я уступала этому мужчине, с какой легкостью он окатывал меня наслаждением? Неужто я действительно так истосковалась по ласке, по вниманию, по тому, чтобы чувствовать себя желанной, что наслаждаюсь подобным развратом?

Его палец погладил меня по лбу, спустился по переносице к кончику носа.

– Почему ты хочешь убежать от удовольствия?

Реальность возвращалась по каплям, с каждым напряженным вдохом. Возможно, я была безумна, или одинока, или распутна – божьи кости, может, и то, и другое, и третье разом. Я всего лишь простая смертная с бьющимся сердцем, столкнувшаяся с разрушительными прихотями по-настоящему красивого бога.

Он может получить мое тело.

Но не мою душу.

Душа не сдастся никогда.

Не обращая внимания на его хитрую усмешку, я отстранилась от него:

– Никакие в мире удовольствия не заставят меня захотеть остаться рядом с таким порочным типом.

В бездне его серых глаз что-то треснуло. На один короткий миг, тот миг, за который слетает с лица ухмылка, мне показалось, что его маска разбилась на тысячи осколков. И древнее лицо, скрывавшееся за распадающейся завесой, не в силах больше поддерживать видимость превосходства, исказил… да, гнев.

Гнев распирал бога, гнев, едва сдерживаемый его смертной оболочкой. Комната затряслась, как недавно тряслась земля; стекло в окне задребезжало. Это сделал он? Потому что он сумасшедший? Милостивый бог, что его так разозлило? Побег – это ведь лишь мечта, уже изрядно поблекшая.

Пальцы его сомкнулись на моем горле, над самым воротом, не душа, но сжимая достаточно крепко, как бы давая знать, что сейчас он мог бы меня и задушить.