– Думаю, что могла бы.

Его стиснутые челюсти дрогнули, но хитрая самодовольная ухмылка тут же скрыла волнение:

– Считаешь меня достойным любви?

– Нет, – ответила я, и ухмылка сползла с его губ, как черная патока. – Вот лет двести назад, до того, как ты отвернулся от своего долга, – возможно.

Солнце скрылось за облаками, и пугающие тени легли на его лицо, но он ничего не сказал в ответ.

И только когда Енош придержал коня на опушке густой чащи, я спросила:

– Почему мы останавливаемся?

– В этом лесу мало костей. Нам придется объехать его. Нужно идти по следу из мертвых, чтобы я мог призвать их, если смертные окажутся настолько глупы, чтобы попытаться напасть на нас.

– Напасть на тебя, – поправила я. – Ты обрек их близких на беспокойную вечность, не я.

– Если Король плоти и костей появился в этом краю после двухсотлетнего отсутствия, скажи, Ада, чего может стоить женщина, которую он держит на руках? И если люди отберут эту женщину – на что согласится Король, чтобы ее вернуть? – Я размышляла над его вопросом, кусая губы, но насквозь прокусила кожу лишь после того, как он добавил: – С того момента, как мы покинули Бледный двор, на тебя охотятся, Ада.

Волна страха накрыла меня, желудок скрутило судорогой, к горлу подкатила тошнота.

– Потому ты и взял меня с собой? Чтобы надеть еще одни кандалы в тот момент, когда я пойму, что даже побег не принесет мне свободы?

Ублюдок похлопал меня по бедру, словно вознаграждая способного ученика за усвоенный урок. Сейчас все священники обращаются к народу, призывая захватить Еноша. Зачем первосвященнику Декалону бог, скачущий по его землям, подрывая его власть и авторитет? Едва весть о появлении Еноша разнесется, над нами нависнет опасность… над нами обоими.

И нигде нам не обрести спасения, кроме как на Бледном дворе.

Осознание впиталось в меня.

Впиталось и загноилось.

Я сморгнула бесполезные слезы. Они не выпрямят мои вывернутые ноги и не помогут мне забыть, что Енош обманул меня.

– Ее ты тоже запер от мира?

– Ньяла приходила и уходила, когда ей заблагорассудится, пока коварные смертные не похитили ее у меня в своей нескончаемой погоне за властью. – Он поцеловал меня в макушку. – А ты останешься со мной навечно.

«Я украла кое-что у хозяина».

Пальцы мои онемели, так что я торопливо погладила лошадиную гриву.

– Так поэтому ты приговорил Орли прислуживать тебе? Это ведь она?..

– Нет, но это случилось из-за ее недосмотра; иначе она украсила бы мой трон, как те, кто в ответе за смерть Ньялы.

За ее смерть.

Чем больше я узнавала обо всем этом, тем больше запутывалась, в основном потому, что каждый рассказывал свою версию событий. Как там говорила Орли? Мол, смертные боятся того, чего не понимают, и мне не захотелось бы проводить целую вечность в страхе. Кто же это существо, держащее меня в плену?

Бессовестный бог?

Мужчина, затаивший обиду?

Следующие слова он произнес спокойно, но резко:

– Запомни, маленькая, у тебя нет здесь больше друзей. Весть о женщине, скачущей со мной верхом, делящей со мной трапезы и постель, разнесется стремительно. Подлые, коварные людишки пойдут на многое, чтобы заставить меня снять это… проклятье, как вы его называете, в том числе и постараются украсть тебя, чтобы использовать как приманку.

Приманку.

Во рту у меня пересохло.

Похоже, я действительно обречена, да?

Голос меня не слушался, и я тоненько просипела:

– А на что пойдешь ты, чтобы вернуть меня?

Стою ли я вообще хоть чего-то, хоть где-то, хоть для кого-то?

Он не ответил, только прищелкнул языком. Лошадь скакала галопом, копыта стучали так громко, что я почти не замечала оглушительного рева крови в ушах.

«Не шлюха ты, а навеки – моя женщина».

Эти слова что-то значили для меня – тогда, когда он их произнес, хотя бы потому, что вернули мне каплю достоинства.

А его молчание снова лишило меня всего.

– Почему ты отказалась пообещать мне не убегать?

Раздавшийся после долгих часов молчания вопрос настолько поразил мою женщину, что она так резко выпрямилась, что зашипела от боли в затекших мышцах.

– Ложь – это грех, а грехов я за последний месяц наделала достаточно.

– Но если бы ты пообещала, я бы не вывернул тебе ноги, маленькая. И ты, возможно, сумела бы убежать.

Да, хотя и недалеко.

Она поерзала, разминаясь. Часы, проведенные на лошади, брали свое, но она ни разу не всхлипнула, не пожаловалась, будто сама возможность побыть вне Бледного двора стоила любой боли.

Ноги ее покачивались, когда их стегали длинные травы, легкие расширялись всякий раз, когда мы проносились мимо благоухающих цветов, и нежная улыбка трогала губы, ласкаемые легким ветерком. Когда ее смертное тело было таким легким, таким теплым, таким живым в моих руках?

Никогда.