Пальцы девушки непроизвольно сжимаются, и она едва заметно моргает. Потом снова и снова. Робкие трепыхания длинных ресниц словно неуловимые взмахи крыльев бабочки. Сердце болезненно сжимается. Моя сумасбродная отчаянная девочка, растерявшая весь свой глянец, подпалившая свои прекрасные крылья в огне, противостоять которому не способна ни одна спецслужба мира. Это не конец. Нет. Необратима в нашем жестоком мире только смерть, все остальное мы сможем исправить. Мне не стоило прикасаться к тебе, только смотреть. Ты создана для меня, Эйнин, но я создан, чтобы терять тебя снова и снова. Я не говорю этого вслух. Не посмею. Слова способны убить точно так же, как и пуля, попасть прямо в сердце и застрять там холодным осколком… или подарить надежду, на которую мы не имеем права. Из уголков ее глаз вытекают слезинки одна за другой, по телу проходит дрожь, и Эйнин начинает всхлипывать, а потом рыдать громко и в голос. Я обнимаю ее, привлекая ближе, но она с неожиданной силой отстраняется от меня, а потом порывисто обнимает сама и снова отталкивает, покрывая мои плечи ощутимыми ударами плотно сжатых кулачков.

— Я не пойду никуда, не пойду. Нет! — раздаётся ее вопль, полный отчаяния. Я зажимаю ее рот ладонью, с силой вдавливая в стену своим телом. Она лихорадочно дрожит и плачет навзрыд, и каждая ее слеза ядовитой болью проникает в сердце.

— Ты пойдёшь, Эрика, — жёстким тоном говорю я, четко выговаривая каждое слово. — Там снаружи твои люди. Никто тебя не тронет. Здесь смерть.

— Нет, — отрицательно мотает головой Эйнин.

— Да, детка. Да! Я хочу, чтобы ты вернулась туда, где твое место. Бросишь работу, забудешь все как страшный сон, выйдешь замуж и будешь счастлива.

— Ты смеёшься надо мной? — в наполненных слезами глазах плещется недоумение.

— Со мной нельзя. Я женат, Рика, — выдыхаю я напротив ее губ, и она мгновенно каменеет, распахивая ресницы.

— Что? — недоверчивый шепот и вспыхнувший болезненным осознанием взгляд.

— Просто уходи. Тебе все расскажут и без моего участия, — отзываюсь хрипло.

— Как ты мог… — кулаки с силой упираются в мою грудную клетку.

— Ничего личного. Просто хороший секс, — скрепя сердце с деланной небрежностью бросаю я. — Относись к этому проще. Не я первый, не я последний.

— Сукин ты сын. Я убью тебя, — разъярённо рычит Эрика, слезы продолжают непроизвольно струиться по бледным щекам.

Если бы я не держал ее так крепко, она бы выполнила угрозу не колеблясь. Я вижу зарождающуюся ненависть в мятежных глазах, которые не давали мне спать ночами с пятнадцатилетнего возраста.

— Желающих и без тебя достаточно, Эйнин, — криво ухмыляюсь я, делая шаг назад и освобождая девушку.

Замахнувшись, она влепляет мне пощечину по травмированной стороне лица. Я чувствую, как щека снова начинает кровоточить. Это ничто. Пустяк. Настоящая боль гораздо глубже. Все правильно. Эйнин должна научиться ненавидеть меня уже сейчас, чтобы справиться с тем, что последует дальше. Я жду второго удара, но она обессиленно отстраняется и, пошатнувшись, упирается лопатками в стену, обхватывает себя руками. Ты чувствуешь, Эйнин? Это то, чего я боялся. Огонь всегда полыхает ярче, когда горит сердце. Мне не жаль. Я чувствую то же самое. Совместно проживаемая боль, как и любовь, соединит невидимыми нитями наши души, сцепит намертво. Я так много хочу сказать тебе, но некоторые клятвы и обещания теряют смысл, когда произносятся или слишком рано, или слишком поздно, или не теми и не там. Мы могли бы любить друг друга так, как никому бы и не снилось…

Судорожные рыдания затихают в груди Эрики, и когда она снова поднимает на меня свой взгляд, в нем нет ничего, кроме арктического холода. Мои губы дергаются в нервной улыбке.

— Отстрели этому ублюдку яйца, если он выкарабкается и попробует подкатить к тебе, — хрипло произношу я.

— Я отстрелю их тебе, если мы снова встретимся, — резко парирует она.

Внутри что-то болезненно натягивается. Именно такой я увидел ее в галерее. Холодной, самоуверенной, насмешливой, строптивой копией девушки, которую я не мог выкинуть из головы долгие годы.

— Я же не разбил твое сердце, детка? — намеренно легкомысленным тоном спрашиваю я.

— Наше прощание затянулось, не находишь? — ее стальной язвительный вопрос как раз вовремя, потому как на лестничном пролете над нами раздается торопливый топот.

Оторвав взгляд от Эрики, снова надевшей свой бронебойный кокон стервозной бунтарки, поворачиваюсь к Видаду. Наклонившись, сгребаю кандуру на его груди и рывком поднимаю на ноги.

— Давай, ты первый, — рывком распахиваю дверь и толкаю Ильдара в спину. Как только он вываливается практически под шины внедорожника, протягиваю руку Эрике, — Теперь вы, агент Доусон, — но она, полностью игнорируя мой жест, твердой походкой выходит в открытый проем сама.